Роберт Ладлэм - Мозаика Парсифаля

Сообщение из Рима легло бы дополнительным грузом на плечи государственного секретаря Соединенных Штатов.

— Он, вне всякого сомнения, галлюцинирует, — произнес лысоватый мужчина по фамилии Миллер, кладя перед собой на стол ксерокопию телеграммы. Доктор медицины Пол Миллер был психиатром, непревзойденным авторитетом по вопросам отклонений от поведенческих норм.

— Нет ли в его досье фактов, которые могли бы в свое время послужить для нас сигналом раннего предупреждения? — спросил коренастый рыжеволосый человек в мятом костюме и приспущенном узле галстука на расстегнутом воротничке рубашки. Его звали Огилви, раньше он, как и Хейвелок, был на оперативной работе.

— Ничего такого, что вы смогли бы прочитать, — ответил Дэниел Стерн, один из разработчиков стратегии, сидевший слева от Миллера.

Он имел официальный пост — начальник Управления консульских операций, это название являлось эвфемизмом его подлинного лица — руководителя Отдела секретных операций государственного департамента.

— Но почему же? — спросил четвертый стратег. В своем строгом костюме весьма консервативного покроя, он, казалось, сошел с рекламы компании «Ай-Би-Эм» помещенной в «Уолл-Стрит джорнел». Этот человек сидел рядом с Огилви, его фамилия была Даусон, и он являлся специалистом по международному праву. — Но почему так? — продолжал он. — Не хотите ли вы сказать, что в его досье имеются существенные пропуски?

— Да. Вы помните ту манию секретности, которая преследовала нас многие годы назад. С тех пор никто не удосужился пересмотреть документы, и досье осталось неполным. Но ответ на вопрос Огилви там, по-видимому, все же удастся найти. Тот самый сигнал, что прошел мимо нашего внимания. Он в конце концов полностью себя исчерпал. Сжег себя целиком, если можно так выразиться.

— Что вы хотите этим сказать? — Огилви наклонился вперед, выражение его лица вряд ли можно было назвать приятным. — Будь я проклят, если мы не обязаны строить наши оценки на доступных, проверенных фактах.

— Вряд ли мы сможем этим чего-нибудь достичь. Хейвелок характеризуется великолепно. Отмечаются один-два случая несдержанности. В остальном о нем отзываются как о чрезвычайно эффективном сотруднике, действующем адекватно в самых экстраординарных обстоятельствах.

— Да, но теперь ему мерещатся покойники на железнодорожных вокзалах, — вмешался Даусон. — Почему, спрашивается?

— Вы знакомы с Хейвелоком? — спросил Стерн.

— Весьма поверхностно. Я проводил с ним обычное собеседование, как с любым оперативным работником, — ответил юрист. — Это было восемь или девять месяцев тому назад. Он специально прилетал в Вашингтон. Мне он показался весьма полезным сотрудником.

— Он и был таковым, — согласился руководитель консульскими операциями. Всегда готовый к действию, результативный, уравновешенный... очень жесткий, весьма хладнокровный, со светлым умом. Он получил отличную подготовку в весьма юном возрасте и в чрезвычайных обстоятельствах. Может быть, нам следует взглянуть именно в этом направлении. — Стерн сделал паузу, взял со стола довольно большой конверт и осторожно снял с него ярко-красную пластмассовую полоску, идущую вдоль боковой стороны. — Это полное досье о прошлом Хейвелока. То, с чем мы познакомились раньше, было обычным и не содержало ничего экстраординарного. Выпускник Принстона, докторская степень по истории Европы, ученая степень по славянским языкам. Домашний адрес: Гринвич, Коннектикут. Сирота военного времени, доставленный в Штаты из Англии и усыновленный супружеской четой по фамилии Уэбстер. Благонадежность обоих Уэбстеров была проверена. Мы познакомились с рекомендацией Мэттиаса — уже в то время его мнение принималось во внимание. Шестнадцать лет тому назад перед кадровиками государственного департамента предстал чрезвычайно одаренный выпускник ведущего университета, готовый работать за мизерное жалованье и даже согласный на совершенствование знания языков, и при этом — на занятие нелегальной деятельностью. Но в лингвистическом совершенствовании потребности не возникло. Чешский был его родным языком, и оказалось, что он владеет им значительно лучше, чем мы могли предполагать. Отсюда и начинается та часть истории, где следует искать причины срыва, свидетелями которого мы сейчас стали.

— Это же дьявольски отдаленное прошлое, — сказал Огилви. — Не могли бы вы нас приобщить к нему. Терпеть не могу сюрпризов, особенно со стороны параноиков в отставке.

— Похоже на то, что нам приходится иметь дело именно с таковым, — вмешался Миллер, взяв со стола телеграмму. — Если мнение Брауна что-то значит...

— Да, значит, — бросил Стерн. Браун один из лучших наших людей в Европе.

— Но он из Пентагона, — заметил Даусон. — Анализ — не самая сильная сторона этого учреждения.

— К Брауну это не относится, — возразил начальник консульских операций. — Он черный и, видимо, не без способностей, раз достиг такого высокого положения.

— Как раз это я и хотел сказать, — продолжил Миллер. — Бейлор настоятельно рекомендует нам серьезно отнестись к делу Хейвелока, тот видел то, что видел.

— И что абсолютно невозможно, — сказал Огилви. — Это значит — мы имеем дело с чокнутым. Так что же в его досье, Дэн?

— Сведения о страшных первых годах жизни, — ответил Стерн, открывая папку и перелистывая страницы. — Мы знали, что он чех, и не больше того. Во время войны в Англии находилось несколько тысяч беженцев из Чехословакии, что полностью объясняло его появление в США. На самом деле существовало две версии. Одна из них соответствовала истине, другая была призвана служить прикрытием. Ни он, ни его родители не были в Англии во время войны. Он провел те годы в Праге или ее окрестностях. Это был долгий кошмарный сон, ставший для него страшной явью. В том возрасте, которого он достиг, когда кошмар начался, он уже мог его ощутить. К несчастью, у нас нет возможности проникнуть в его мысли, а это сейчас жизненно важно. — Повернувшись к Миллеру, начальник всех консулов продолжил: — Вы должны нам помочь, Пол. Человек этот чрезвычайно опасен.

— Тогда мне потребуется дополнительное разъяснение, — заявил врач. — Насколько глубоко нам следует копать прошлое и почему?

— Начнем, пожалуй, с «почему», — сказал Стерн, извлекая из досье несколько листов. — С самого раннего детства его преследовал призрак предательства. Этот призрак исчез на некоторое время в юношеском возрасте, когда он учился в школе, а потом в университете. Однако вселявшие ужас воспоминания постоянно оставались с ним. В последующие шестнадцать лет, то есть последние, он вновь вернулся в мир, населенный призраками детства. Возможно, ему довелось видеть слишком много привидений.