Елизавета Берестова - Корона клинков

При этих словах он выразительно вскинул брови. Можно было подумать как о ларце с драгоценностями, так и о сыне.

— Вот почтенная матрона, оскорблённая в лучших чувствах, страшась позора огласки, наняла вашего покорного слугу, дабы разыскать беглого супруга, поговорить с ним и убедить возвратиться к семейному очагу.

Хозяйка гостиницы покачала головой.

— Разминулись вы, тут уж ничего не поделаешь.

— А они не говорили случайно, куда направляются?

— Нет. Сели на лошадей и уехали, а уж куда, мне не ведомо.

— Ну что ж, — Осокорь встал, взял шляпу, — спасибо за помощь, — да, вот ещё что, чуть не забыл.

Он возвратился от самой двери и снова уселся на то же место.

— Это для отчёта. Моя нанимательница — дама весьма щепетильного нрава и въедлива бывает до колик. — Он обречённо махнул рукой, словно пытался показать, насколько он устал от мелочных придирок богатой и своенравной клиентки. — Она непременно стребует с меня подробный доклад, кто приходил к ейному супружнику, к кому он ходил. Ведь мы с вами люди взрослые, понимаем, небось, что просто так мужья не сбегают. Тут какая-никакая бабёнка замешана. Припомните, может, с ними ещё кто был?

— Нет, никого не было, — ответила вдова, поставив перед Осокорем новую порцию пива, — вдвоём приехали, вдвоём уехали. А знакомцу вашему вообще не любовных свиданий было. Хворал он, — пояснила женщина ещё до того, как Осокорь открыл рот для вопроса, — хворал основательно. Все три дня из номера не выходил. А вот сын его молодец, заботливый малый и воспитанный такой. Хотя я сразу догадалась, что они не из простых. — Добавила она с гордостью.

— Получается, никто к ним не приходил, — задумчиво проговорил Осокорь, — совсем никто. А осёл у них был?

— Осёл? — не поняла вдова.

— Да, осёл, ишак или ещё что-нибудь в таком роде?

— Нет, скотины у них не было. Сегодня с утра лошадей купили, на них и уехали.

— Что за лошади, не припомните?

— Нешто у меня других дел нет, кроме как чужих лошадей разглядывать, — хозяйка махнула рукой, — вот муж мой покойный, тот мимо красивой лошадки спокойно пройти не мог. Обязательно порасспросил бы владельца, откуда и как зовут. А для меня все лошади одинаковые.

— Скольких лошадей, вы говорите, купили ваши постояльцы? — Осокорь расправился со второй кружкой пива.

— Естественно, двух. Сколько же нужно лошадей для пары седоков?

— Это, как посмотреть, достопочтенная хозяюшка, — Осокорь полез за деньгами, — кому вьючная лошадь надобна, кому и подменная. Спасибо, не дали мне умереть от жажды.

Когда легат почти вышел, вдова вновь окликнула его.

— Была одна странность, — сказала она, — только не знаю, поможет вам это или нет. После отъезда в их номере один мужчина обнаружился.

— Мёртвый? — мгновенно напрягся Осокорь.

— Что вы, упаси боги, живой, только пьяный. Дарька, наша служанка, на него наткнулась, когда пришла убирать номер.

— Кто он, знаете?

— А то нет! Кемар, этого прохвоста в Пригорицах многие знают. — Вдова лысого ветерана криво усмехнулась, и Осокорь понял: она Кемара не жалует, — пьяница, надутый и жадный. Вечно затевает скандал, чтобы не платить за выпитое. Придерётся к чему-нибудь, и в крик. Дарька утверждает, будто он сам себе в пиво и в тарелку дохлых мух подсовывает, а потом угрожает пожаловаться бургомистру.

— И что же вы?

— Приходится иногда кормить этого сукина сына бесплатно, — ответ сопровождался вздохом, — сами знаете, коли власти захотят, завсегда сыщут, к чему придраться можно. Назначат штраф, а то и вовсе заведение закроют. Терплю, а что остаётся?

— А как сегодня Кемар попал в комнату к…, — Осокорь едва успел проглотить имя «Ясень», — вашего постояльца вы не курсе?

— Ума не приложу. Зашёл ещё до обеда, сидел, надувался пивом по своему обыкновению. Потом ни с того ни с сего хлопнул кружкой об стол и был таков. Кружка, к слову сказать, фирменная с эмблемой гостиницы, на заказ делалась — вдребезги. В другой раз я ему пиво в деревянной кружке подам, пусть хлобыщет о стол хоть до посинения.

— И что дальше? — вернул вдову к важной для него теме Осокорь.

— Зачем-то эта пьяная рожа попёрлась на второй этаж и завалилась там спать в номере, где жили ваши эльфы. Дарька растолкала его, а Кемар невинную девушку непотребными словами обругал, опрокинул ведро с водой и был таков.

На этот раз всё. Осокорь пошёл в магистрат пешком, благо городишка оказался тенистым, зелёным и весьма приятным. Был тут Ясень, был. Отлеживался и или ждал чего-то. Но был он с мальчишкой. Дурынды, или как там его на самом деле зовут, с ними не было. Интересно узнать, где он. А ещё интереснее, куда Ясень подался. Если сбросить со счетов якобы выбитые Кемаром зубы, рассказ толстяка подтверждается. С другой стороны в его словах слишком много лжи: соотечественник и сподвижник Барса! Или его показная ненависть к эльфам, разговоры про заговор. Или он что-то слушал, или видел, но сам не понял что. Почему тогда Ясень оставил его в живых? У него за спиной десяток трупов за последнюю декаду, в среднем по одному на день. А здесь заплатил баснословную сумму, поговорил, а после лишь ударил посохом. Это возможно, если они кого-то ждали, и Ясень не хотел скандала, тем более с убийством. Хозяйка говорила, что номер оплатили на неделю вперёд, значит, ждали кого-то или чего-то. Осокорь ощутил знакомое покалывание в голове, которое предвещало верные выводы, как бы такой умственный компас, заставлявший мысли двигаться в правильном направлении.

Бургомистр так и не отважился занять место, освободившееся за его столом, он вяло опустился на свободный стул для посетителей и обречённо посмотрел на широкоплечего юношу, загородившего входную дверь. Тот заложил руки за спину, широко расставил ноги и монотонно покачивался с пятки на носок. Вся его поза говорила, что так стоять он может сколь угодно долго.

— Темнит, — с тоской подумал Савостий, мысли которого никак не могли оторваться от визитёра, с легатской печаткой на пальце, — эльфы, посохи! На кой черт, скажите на милость, ему понадобился хромой эльф и его палка? — как ни ломал он голову, ничего на ум не приходило, кроме хитрости проклятого лирийца. — Это он запугивает меня, — решил Савостий, — чтобы я тут сидел и мучался неизвестностью, а когда придёт, сходу надавит и получит признание.

В памяти живо всплыли документы, покоящиеся в правом верхнем ящике письменного стола, в которых при внимательном изучении обнаружится столько финансовых нарушений, что на бургомистра из приоткрытого окна вместо послеполуденной жары дохнуло спёртой тюремной сыростью.

Он подумал было, что стоило ещё сегодня утром засунуть пергаменты в камин и спалить без следа, а отсутствие в казне денег объяснить злодейской кражей, но было уже поздно. Грозный страж у двери, вооружённый стандартным армейским мечом, не сводил с них глаз.