Елизавета Берестова - Корона клинков

Когда Осокорь возвратился в кабинет бургомистра, все действующие лица были на прежних местах, словно артисты театра, застывшие в немой сцене последнего акта. Легат уселся в удобное бургомистерское кресло и приступил к допросу.

— Расскажите во всех подробностях, — обратился он к Кемару, — где, когда и при каких обстоятельствах вы пересеклись с эльфом, владеющим чёрным посохом?

У Кемара под пристальным взглядом кареглазого легата душа ушла в пятки окончательно, оставив на своём пути пустоту где-то в районе солнечного сплетения, а мысли, между тем, неслись галопом: ни в коем случае ни в чём не сознаваться. Похоже, давешний эльф важной шишкой оказался, а он — дурак, бахвалился, как начистил ему рожу…

— Вы слышите меня? — вклинился в поток мыслей настойчивый голос Осокоря.

— Да, конечно, только рассказывать мне нечего.

— Что значит, нечего? — не понял мужчина за столом.

— Да не видал я вообще никаких эльфов, — очень правдоподобно соврал Кемар, — у нас, в Пригорицах, они сроду не селились. Вот я лично с ихней братией со времён Северной войны не пересекался.

— Интересно, — заметил Осокорь, — однако менее часа назад вы утверждали обратное. Я как раз сидел вон на том стульчике у двери и всё отлично слышал.

— Нашли чему верить! — Кемар даже позволил себе вялый взмах руки, — пьяная болтовня, чего только не примерещится, когда лишку хватишь.

— Что же вы с самого утра успели набраться? — легат терпеливо смотрел на своего упрямого собеседника.

— С утра? Нет, я ещё вчера вечером хорошо перебрал, а сегодня только добавил. Так что хоть режьте меня, хоть убейте, а никаких эльфов я не видел.

— Резать? — переспросил Осокорь, — а что, идея не плохая. Кстати, у меня есть побочная специальность — пыточное дело, и на ремни вас порезать я сумею вполне профессионально.

Он не лгал и не преувеличивал. Все члены Ордена действительно проходили обязательное обучение палаческому делу. Только инструменты воздействия они предпочитали несколько иного рода, нежели обыкновенные заплечных дел мастера.

Савостий глядел на легата с выражением неописуемого ужаса в глазах, будто столичный визитёр с самыми широкими полномочиями вытащит кинжал и прямо тут, в кабинете бургомистра, начнёт приводить в исполнение свою угрозу. Между тем, Осокорь помолчал немного, будто раздумывая, с чего лучше начать, а потом спросил:

— Ну как, вы не переменили своего мнения? Память не возвратилась? Вы ведь действительно посещали «Приют ветерана», может, и эльфов вспомните.

— Был у «Лысого», не отпираюсь, — монотонно забубнил Кемар, уставясь перед собой в одну точку, — напился, было. Опосля брякнулся где-то и заснул. Вот и все дела. А эльфы, похоже, привиделись во сне или спьяну. К тому же я контуженный, я воевал…

— Ах, да, — вскинул брови Осокорь, — я чуть не забыл, вы ж — соотечественник и сподвижник Барса. Вот что, соотечественник, ты сэкономишь моё время и избавишь себя от многих неприятных минут, если перестанешь запираться.

— Не было ничего, — как попугай на ярмарке повторял Кемар.

— Хорошо, — сказал легат, и это «хорошо» не предвещало ничего хорошего, — ты сам выбрал свою судьбу.

Бургомистр не то охнул, не то пискнул и съёжился на своём стуле, когда легат Первого Безымянного легиона встал из-за стола.

— Нарезать кого-то на куски я не люблю, — с доверительно пояснил Осокорь всем присутствующим, — эффективно, чего скрывать, но очень уж неопрятно. А я по забывчивости не захватил с собой другой костюм. Так что обойдёмся методами бескровными, хотя для вас, Кемар, право не знаю, что лучше.

Кемар впал в какое-то безразличное состояние. Казалось, смысл сказанного легатом остаётся где-то за пределами его сознания. От Осокоря это состояние не укрылось. Он и вправду хорошо знал палаческое дело и понимал, что допрашиваемый впал в то особенное безразлично-углублённое состояние, когда любое физическое воздействие окажется безрезультатным. Оставалось ему одно — проникновение в разум. Хоть и не любил легат эту процедуру, но делать было нужно.

Осокорь зашёл за спину к Кемару и закрыл глаза, подготавливаясь к проникновению; затем он возложил руки на голову допрашиваемого так, что большие пальцы сомкнулись на затылке, а остальные легли на виски. Вдруг Кемар задёргался, заизвивался на стуле, будто червяк, которого насаживают на крючок рыболова.

— Сиди тихо, дурак, — посоветовал Осокорь, не открывая глаз, — иначе будет только больнее.

Кемар в ответ на это стал вырываться с удвоённой силой, издавая сдавленное нечленораздельное рычание.

Легат открыл глаза, вздохнул и обратился к солдату, который по-прежнему стоял у двери.

— Агнезий, успокойте этого идиота, а то я никак не могу начать работать.

Бургомистр с упавшим сердцем следил, как Агнезий подошёл к Кемару и слегка, не размахиваясь, ударил его по лицу. Тот сразу обмяк, перестал дёргаться, утих, из уголка рта вниз скользнула серебристая паутина слюны. Затем Агнезий вытащил из ножен меч, аккуратно приставил его к толстой шее и надавил чуток. Кемар замер, только дико вращал налитыми кровью глазами. Широкоплечий Агнезий почти полностью загородил от бургомистра его незадачливого приятеля, ему была видна лишь часть головы под пальцами легата, занявшего прежнее место позади стула. В комнате повисла напряжённая тишина. Савотий заметил, что на лбу столичного гостя от напряжения выступили бисеринки пота. Вдруг вокруг стало темнее, словно весь свет стянулся к рукам Осокоря и сгустился в нехорошее сияние. Бургомистр ощутил дурноту, но всё равно был не в состоянии отвести взгляд от светящихся пальцев, вжимавшихся, проникавших в череп Кемара. Странное свечение выпило тепло в комнате, Савостию казалось, будто вот-вот с его губ начнут срываться облачка пара от дыхания. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: здесь, прямо у него на глазах, твориться сильная и недобрая магия. Он не мог не испытывать сочувствия к своему приятелю, который явно впал в беспамятство, но одновременно с этим не мог и отвести взгляд от сочащихся тошнотворно-зелёным сиянием пальцев легата. Когда эти пальцы погрузились в голову Кемара достаточно глубоко, тот дёрнулся, словно его с ног до головы прошила острая боль, а из приоткрытого рта вырвался хриплый стон. Легат тоже вздрогнул и скрипнул зубами.

Выносить всё это долее для бургомистра было выше его сил, он поддался одолевающей его дурноте, и ускользающее сознание избавило его от дальнейших мук.

Не любил, ох как, не любил Марин Туллий Осокорь проникать в чужой разум. Кто хотя бы раз испробовал эту магическую процедуру, знает, что ничего приятного в этом нет. То, что подопытный после частенько превращался в тихого безвредного дурачка, это — не беда, даже не полбеды. Но опасности подвергался также и сам проникающий. Даже весьма опытный клирик при первой же ошибке мог запросто подпалить себе мозги.