Эптон Синклер - Приобретут весь мир

Пожары и прожекторы превращали ночь в день, и после рабочего дня люди трудились на спасении раненых. Выли сирены, и рев зенитных орудий был одним непрерывным звуком, похожим на стук грузового поезда, когда едешь на нём зайцем. Воздушные волны лишали людей дыхания и часто убивали их. В Лондоне стояли целые районы без окон, и часто любой гигантский взрыв создавал такую воздушную волну, которая срывала все двери в городском квартале. И все же люди продолжали свою работу, несмотря на все эти ужасы. Их постоянный путь проходил между домом и местом работы. Они работали в магазинах и офисах с отсутствующими крышами или стенами. Рассказывали о людях, которые поставили свои столы на улице и продолжали выполнять свои обязанности. Бизнес как обычно! Не падайте духом! Англия будет всегда!

Ланни слышал эти истории и читал их в газетах, и это было так, как будто его собственный дом был разрушен. Он знал этот покрытый сажей старый город с детства и любил его и людей в нем. Бедных было легко узнать, так как они имели веселое мужество. Теперь все были на одном уровне. Бомбы не делали различий. В Букингемский дворец попали бомбы, а Палата общин была уничтожена. Уэст-Энд, западная, аристократическая часть Лондона, сильно пострадала. И Ланни думал о великолепных особняках, многие из которых были историческими, в которых он обедал и танцевал. О роскошных магазинах, в которые он сопровождал свою мать в детстве, о театрах, в которых он видел Шекспира. Герман Геринг не пощадил Шекспира. Он не щадил ни больницы, заполненные ранеными, ни морги, в которых были свалены мертвые. Дорогу Neue Ordnung!

Тому, кто только что приехал из Франции и Англии, было трудно понять, что можно взять машину и остановиться на любой придорожной станции и сказать: «Полный бак!» И всё не более, чем за пару долларов. Когда Ланни попробовал и обнаружил, что это сработало, он мог понять, почему на континенте так много людей среднего класса, с которыми он встречался, выразили надежду на эмиграцию в Америку. «Земля неограниченных возможностей», — так она была названа, и, по-видимому, единственным ограничением был пригласительный билет.

У Робби Бэдда было полдюжины автомобилей в гараже, и один из них был спортивным автомобилем, которым Ланни воспользовался. Он поехал по дороге вдоль берега в дом своей сводной сестры Бесс и ее мужа, скрипача Ганси Робина. Оба младше его самого, оба его протеже, чьим любовным романом он руководил и чью музыкальную карьеру он поощрял. Они были прекрасной парой. И, насколько мир знал, одной среди самых счастливых. Но Ланни наблюдал за развитием раскола, который теперь вырос до размеров пропасти.

Они были так же заинтересованы в политических делах, как и в своём искусстве. Они оба называли себя коммунистами до времени сделки между Советским Союзом и нацистской Германией. Теперь Бесс, член партии, следовала за партией. Это была капиталистическая война, ничем не отличающаяся от любой другой капиталистической войны, и поэтому каждый истинный Красный должен противостоять ей. Но для Ганси, еврея, чей младший брат был убит нацистами, эта точка зрения была непостижимой. Для него свержение Гитлера было первым шагом к здравомыслию в мире. Даже если это сделает Уинстон Черчилль! Они пытались убедить друг друга и обнаружили, что они могут только ссориться. Поэтому они взяли за правило никогда не говорить о политике в присутствии друг друга. Даже в присутствии Ланни Бэдда! Они говорили о семье в Бьенвеню и в замке Уикторп. Они говорили о Рике и Альфи. И, конечно же, это привело разговор к войне и к тому, как она идёт, и то, что Ланни видел во Франции.

Разговор приблизился к политике, поэтому Бесс воскликнула: «Ты должен увидеть малышей!» Два прекрасных маленьких, наполовину евреи, наполовину пуритане из Новой Англии, которые духовно не так далеки друг от друга. Пуританский дедушка Ланни и Бесс вбил в них старый еврейский завет как подлинное и императивное слово Бога. Уроки не оказали большого влияния на Ланни. Но насколько он мог видеть, они подготовили его сводную сестру к восприятию жесткой ортодоксальности Марксизма-ленинизма. Тоже наполовину еврейского, и соответствующего Ветхому Завету пролетарских пророков. Любопытно проследить течения мысли и побуждений, исходящих от одной нации и одной расы к другой во всем мире, поколение за поколением, тысячелетие за тысячелетием! Рядом был дом отца Ганси, Йоханнеса Робина, чей особняк в Берлине теперь принадлежал Герману Герингу, и чьи работы по искусству, выбранные Ланни Бэддом, теперь висели на стенах Каринхалле.

Йоханнес управлял отделом продаж компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт , который находился в Нью-Йорке. Так как продукт продавался сам, теперь он приложил свой проницательный ум к изучению контрактов и поиску дефицитных материалов. Он встретил многих людей и собрал информацию, которая могла бы быть полезной для агента президента. Ланни провел с ним и его семьей выходные, и съел рыбу Фиш с Фалафелью, Блинцы и другие еврейские блюда. Мама Робин была одной из полдюжины старых дам, которые обожали его и жаждали увидеть его женатым и отцом многих малышей, таких же красивых и элегантных, как и он сам. С ними жила Рахель, вдова Фредди Робина, которая снова вышла замуж. Мама приняла нового мужа и новых детей, потому что она не могла отделиться от ребенка Фредди, маленького Йоханнеса. Они были группой беженцев, которые бежали от нацистского террора, и были рады оставаться живыми на любых условиях. Они цеплялись друг за друга и содрогались, когда они думали об этом нечестивом Старом Свете за границей, теперь растоптанном копытами ужасных четырех коней Апокалипсиса.

В журнале Bluebook , который Ланни просматривал каждый месяц, он нашел то, что ожидал, короткую историю, подписанную «Мэри Морроу». Её название было странным. Кузина гауляйтера . Это был не что иное, как скетч, показывающий, что стало нравом и нравственностью «Нового порядка», установленного Адольфом Гитлером. Скетч был написан язвительным пером и, очевидно, тем, кто там жил. Местом действия был маленькой пансион, где царила пансионерка, потому что она была двоюродной сестрой правящего нацистского политика города. Жадная и злобная женщина строила из себя королеву перед другими пансионерами и даже перед парой, которая владела и управляла пансионом. Никогда она не теряла возможности похвастаться полномочиями своего высокопоставленного родственника и привлекала внимание к его способности вознаграждать тех, кто радовал его двоюродную сестру и наказывать тех, кто вызывал её неудовольствие.