Кэндис Робб - Аптекарская роза

— Не понимаю, почему он задавал их. И почему именно мне. Даже архидиакон не прояснил картину.

— Архидиакон? Так вы и с ним разговаривали?

— Да, я к нему ходил. Аббат решил, что так будет лучше всего. Вот почему я оказался в городе. Но, видимо, архидиакон ничего не знал о визите пристава.

— И вы назвали приставу имя пилигрима?

Опять его вынуждают солгать. Почти солгать.

— Я… нет. Не назвал.

Люси внимательно вгляделась в его лицо.

— А если бы знали это имя, то назвали бы?

— Мне не хочется заниматься благотворительностью по отношению к такому человеку, как пристав Дигби.

— Так вы бы солгали?

Вульфстан разрумянился.

— Ну нет. Я бы попытался… уклониться от ответа.

— Вот, значит, как вы поступили? Уклонились от ответа? А на самом деле вы знаете, кто был этот пилигрим?

Если бы он ответил утвердительно, то следующий вопрос, естественно, касался бы этого имени. И снова старый монах не захотел раскрыть секрет друга. Да и какой был бы толк, если бы Люси узнала, для кого Николас приготовил то смертельное снадобье?

— Я не смог ответить приставу, вот и вся правда. — Вывернулся все-таки, но не солгал.

Люси, видимо, удовлетворилась ответом и вновь взялась за штопку.

— Наверное, какое-то незаконченное дело. Нам не о чем волноваться, мой друг. Он никак не мог раскрыть наш секрет. Пейте вино, пусть оно вас согреет.

Вульфстан глотнул из кружки, и по телу действительно разлилось блаженное тепло. Он сделал еще один глоток, откинулся на спинку и позволил себе расслабиться. Конечно, Люси права. Они ведь ни с кем не поделились своей тайной.

Сидя у огня и глядя на прелестное личико Люси, склоненное над шитьем, Вульфстан поразился тому, как она в этот момент похожа на свою мать. Правда, волосы у нее не такие черные, как у Амелии, и рот не такой нежный, подбородок чуть решительнее, но… Джеффри Монтейн. Теперь он вспомнил. Возлюбленный леди Д'Арби. В свое время это был такой громкий скандал, что дошел даже до Вульфстана. Красавица Амелия, леди Д'Арби, и молодой рыцарь, сопровождавший ее в путешествии через Ла-Манш. Она умерла, вынашивая его ребенка. Сэр Роберт слишком долго пробыл в Кале, поэтому не мог быть отцом ребенка. Джеффри Монтейн.

— Бог мой, — прошептал он, отчетливо осознав, что леди Д'Арби была единственной любовью Джеффри.

Люси подняла на него глаза, нахмурилась.

— Что такое?

Вульфстан покраснел и покачал головой. Слава небесам, он не назвал ей имени пилигрима. К чему ворошить тяжелые для нее воспоминания. Неизвестно, что тогда рассказали восьмилетнему ребенку. Сам он мало что смыслил в воспитании детей.

— Пустяки.

— По вашему виду не скажешь, что пустяки.

— Просто… я подумал, что ты очень похожа на свою мать. Особенно, когда сидишь вот так, склонив голову.

Теперь настал черед Люси краснеть.

— Да я и вполовину не так красива, как моя мать.

Святой Павел говорил, что неразумно льстить женщинам. Что они слишком большое значение придают своей внешности. Но у бедняжки Люси так мало радости в последнее время.

— Я считаю, что ты красивее своей матери.

Люси изумленно улыбнулась.

— Брат Вульфстан, да вы льстец.

— Я просто глупый старик, моя дорогая Люси. Но я способен различить красоту, когда она передо мной. — Он суетливо поднялся, пытаясь скрыть раскрасневшееся лицо. — А теперь мне нужно поторопиться к вечерне.

Люси пожала ему руку.

— Спасибо, что зашли.

— Я рад, что ты уделила мне минутку. Проходя через лавку, монах кивнул Оуэну и, пока шел до двери, чувствовал на себе его взгляд. Этому человеку не место в лавке Люси Уилтон. Ну какой из него ученик? Вульфстану не нравилось, что тот весь день может пялиться своим хищным глазом на невинную красоту. Ученик должен быть юношей. Мальчиком. Невинным.

Затаившись в тени соседнего дома, Дигби наблюдал, как Вульфстан вышел из лавки. Через несколько минут он вошел в ту же дверь.

Оуэн предостерегающим жестом велел Дигби помолчать: он прислушивался, пытаясь понять, чем Люси занята на кухне. Убедившись, что она разговаривает с Тилди, новой служанкой, и не может их услышать, он кивнул.

— Итак, что вы узнали?

— Я мог бы задать тот же вопрос. Я только что видел, как отсюда ушел монах.

— Он рассказал Люси о вашем визите.

— А зачем он вообще сюда явился?

— Это вам лучше знать.

Под пронзительным взглядом Оуэна Дигби раскраснелся.

— Он разволновался, очень разволновался от моих расспросов про могилу Монтейна, — поторопился объяснить Дигби. — Но ему ничего не известно о том, кем был тот пилигрим. Если верить монаху, то к больному никто не наведывался.

— Выходит, мы по-прежнему не знаем, что заставляет нервничать нашего доброго лекаря. Вы ему верите?

— Верю. Он простодушен, несмотря на свой возраст. И серьезно относится к своему долгу.

— Монтейн похоронен в аббатстве?

Дигби с тревогой взглянул на него.

— Я бы не стал осквернять священную могилу.

— А я и не собирался просить вас об этом. Спасибо, Дигби. Вы порядочный человек.

Когда пристав ушел, Оуэн принялся расхаживать по лавке. «Он никак не мог раскрыть наш секрет». Святая Мадонна. И все же получалось, что Люси не знает имя пилигрима. Или, быть может, они обменивались между собой каким-то тайным кодом на тот случай, если их подслушивают? А вдруг у них какой-то другой секрет? Господи, пусть она окажется невиновной.

И все-таки она хранила тайну, причем общую с Вульфстаном. Ту самую, которую, как опасался старый лекарь, пристав мог раскрыть. И эта тайна имела отношение к смерти Монтейна. Как ни крути, вряд ли миссис Уилтон можно было назвать невиновной.

В комнату неслышно скользнул брат Микаэло.

— Сегодня, пока я был в лазарете, к старому маразматику явился ваш судебный пристав.

— Знаю.

Молодой монах вытаращил глаза, явно встревожившись, что случалось с ним редко.

— Значит, у вас в аббатстве есть еще какой-то друг?

— Как это мило, Микаэло, что ты ревнуешь. Но об этом визите мне рассказал сам лекарь. Старый дурак всполошился, с чего это вдруг для расспросов выбрали именно его. Того и жди, что он совершит промах. Я не могу этого допустить.

Микаэло пожал плечами и зевнул.

— Право, не пойму, с чего столько суеты вокруг этого Николаса Уилтона. Какой-то аптекарь. Вернее, даже торговец. — Он со вздохом опустился на стул.

— Когда-то он был так же прекрасен, как ты, мой дорогой.

— Но теперь-то разбит параличом.

— Молодость все-таки очень жестока.

— Вряд ли вы будете беспокоиться обо мне, когда я стану старым и больным.

— К тому времени меня уже давно не будет на этом свете.

— А если бы вы дожили до тех лет, то стали бы обо мне заботиться?