Дэвид Лисс - Торговец кофе

Возможно, в этом и заключалась причина его гнева: Даниелю не нравилось, что именно Мигель спас Ханну от сумасшедшего.

— Мне всегда казалось, что у тебя есть более серьезные заботы, чем пересуды наших кумушек.

— Можешь насмехаться, если хочешь, но такое твое поведение опасно для всех нас. Ты поставил под угрозу не только безопасность моей семьи, но весь наш народ.

— Что за бред? — возмутился Мигель. — О какой угрозе нашему народу ты говоришь? К твоей жене и к Аннетье пристал какой-то сумасшедший. Я его прогнал. Не понимаю вообще, где тут пища для скандала?

— Мы оба знаем, что все не так просто. Сначала я узнаю, что у тебя какие-то дела с еретиком Алферондой. Теперь — что человека, который приставал к Ханне, видели с тобой две недели назад. До меня дошли слухи, что он голландец и что он разговаривал с тобой фамильярно. А теперь он угрожает моей жене и моему еще не рожденному ребенку.

— Ты наслушался слухов, — ответил Мигель.

— Собственно, какая разница, правда это или нет, ущерб все равно одинаков. У меня нет сомнений, что маамад отнесется к этим проступкам со всей серьезностью.

— Ты говоришь очень авторитетно от лица маамада и с позиции его устаревшей политики.

Даниель обеспокоился, словно они были в публичном месте.

— Мигель, ты заходишь слишком далеко.

— Я захожу слишком далеко? — раздраженно переспросил тот. — Потому что критикую маамад в частной беседе? По-моему, ты утратил способность отличать, где власть, а где мудрость.

— Ты не должен критиковать совет. Без его руководства наша община не знала бы, как жить.

— Маамад сыграл важную роль при становлении этой общины, но теперь он правит, не отчитываясь перед ней и не проявляя милосердия. Он угрожает отлучением за малейший проступок, даже за само сомнение в его мудрости. Мы, евреи, должны жить свободно, а не трястись от страха.

В дрожащем свете свечи было видно, как у Даниеля расширились зрачки.

— Мы иностранцы, живущие в стране, где нас презирают и только ждут предлога, чтобы изгнать. Совет защищает нас от очередного изгнания. Или ты этого хочешь? Хочешь навлечь на нас беду?

— Это Амстердам, Даниель, а не Португалия, Испания или Польша. Сколько должно пройти времени, прежде, чем маамад поймет, что голландцы отличаются от других народов?

— Разве их священники не порицают нас?

— Их священники порицают нас, но они порицают и мощеные улицы, освещенные комнаты, вкусную пищу, мягкие постели и все прочее, что может доставить удовольствие или принести покой или прибыль. Народ смеется над своими проповедниками.

— Ты наивен, если полагаешь, что нас не могут отсюда изгнать, как раньше изгоняли из других мест.

Мигель закусил губу от досады:

— Ты прячешься в этом районе вместе со своими соотечественниками, ничего не зная о голландцах, и считаешь их плохими, так как не потрудился ничего о них узнать. Кто еще ведет себя подобным образом? Амстердам полон иностранцев. Страна процветает оттого, что в ней столько иноземцев.

Даниель покачал головой:

— Я не буду говорить, что ты ошибаешься, но маамад ты не изменишь. Я по-прежнему буду вести себя так, словно над нами висит опасность, и это лучше, чем самоуспокоенность. И пока Соломон Паридо является парнассом, ты должен относиться к власти маамада с уважением.

— Благодарю за совет, — холодно сказал Мигель.

— Я еще не дал тебе совета. Мой совет — это не делать ничего, что могло бы угрожать моей семье. Ты мой брат, и я всеми силами постараюсь защитить тебя от маамада, хотя и считаю, что ты заслуживаешь его гнева, но моя жена и мой будущий сын для меня важнее.

Мигелю было нечего сказать.

— И вот еще, — сказал Даниель. Он осекся, чтобы поковырять в зубе. — Я тебе раньше об этом не говорил, — пробормотал он, не вынимая пальца изо рта, — зная, что у тебя материальные затруднения, но, как я слышал, ситуация изменилась. Речь идет о деньгах, которые я дал тебе в долг, — тысяче пятистах гульденах.

Мигель чуть не открыл рот от удивления. Говорить о долге было подобно тому, как если бы кто-то пукнул во время Шаббата за столом: все бы заметили, но никто ничего не сказал. Даниель впервые заговорил о деньгах за все это время, и молчание было нарушено.

— Мы все наслышаны о твоем успехе в торгах китовым жиром, который пришел, должен отметить, за счет других людей. Во всяком случае, я подумал, что теперь ты мог бы вернуть мне хотя бы часть долга. Будь так добр перевести завтра на мой счет тысячу гульденов.

У Мигеля пересохло во рту.

— Даниель, ты был очень добр, дав мне деньги взаймы, и я, конечно, верну тебе долг, когда смогу, но я не получил еще средства, вырученные от той сделки. Ты знаешь маклера Рикардо? Он отказывается мне платить или назвать имя своего клиента.

— Я знаю Рикардо. Мне он всегда казался благоразумным человеком.

— Тогда, может быть, ты сможешь его убедить. Если он заплатит то, что мне причитается, я с радостью верну тебе часть моего долга.

— Я слышал, — сказал Даниель, смотря в пол, — что в данный момент на твоем счете на бирже более двух тысяч гульденов. Из чего должен заключить, что слухи, которые ты распространяешь насчет Рикардо, имеют целью опорочить его репутацию, чтобы самому уклониться от уплаты долгов.

Деньги Гертруды. Как он о них узнал?

— Эти деньги получены не от Рикардо, это деньги моего делового партнера. Я полагал, что банковские счета на бирже хранятся в тайне.

— В Амстердаме мало что хранится в тайне, Мигель. Ты должен был давно это понять.

Ничто так не раздражало Мигеля, как когда Даниель изображал из себя великого коммерсанта.

— Я не могу дать тебе ничего из этих денег. Они не мои.

— А чьи?

— Это частное дело, хотя, уверен, нет частных дел, о которых вы бы не знали.

— А почему частное? Ты что, опять оказываешь посреднические услуги иноверцам? Хочешь навлечь на себя гнев маамада? Это после того, как ты разгневал сеньора Паридо?

— Я никогда не говорил, что оказываю посреднические услуги иноверцам.

— Но ты и не отрицаешь этого. Полагаю, все это связано с твоей торговлей кофе. Я тебе говорил держаться от кофе подальше, иначе это тебя погубит, но ты не желаешь меня слушать.

— Никто пока не погублен. Почему ты делаешь такие абсурдные заключения?

— Я хочу получить по крайней мере часть этих денег, пока ты их не потерял, — сказал Даниель. — Я настаиваю на том, чтобы ты перевел на мой счет тысячу гульденов. Если ты откажешься уплатить мне часть долга, когда у тебя есть деньги, я расценю это как насмешку над моей благотворительностью и лишу тебя возможности жить в моем доме.

На мгновение Мигель всерьез подумал, не убить ли брата. Он представил, как закалывает его ножом, или разбивает ему череп подсвечником, или душит его ковром. Если Даниель выполнит свою угрозу, это будет конец. Брат знал, что, если Мигель съедет и поселится отдельно, все расценят это как знак его кредитоспособности и на него набросятся кредиторы и утащат в своих хищных клювах все, не оставив ему ни крохи. Начнутся требования и обвинения — и слушания в маамаде. Не пройдет и нескольких дней, как откроются его дела с Гертрудой.