Джонатан Келлерман - Анализ крови

Хоутену удалось достать сигарету и закурить, не сбавляя скорость. Он проехал еще две мили, втягивая дым в легкие и обозревая местность вокруг пытливым взглядом полицейского. В конце очередного подъема он резко повернул, проехал сотню футов и затормозил перед двустворчатыми чугунными воротами, выкрашенными черной краской.

Въезд в «Пристанище» не был обозначен вывеской. По краям ворот торчали колючие комки кактусов. Поток розовых бугенвиллей струился по одному из столбов ворот из необожженного кирпича. Другой обвивал куст шиповника, усеянный багровыми цветками и утыканный шипами. Шериф заглушил двигатель, и нас встретила тишина. А повсюду вокруг сочная таинственная зелень лесов.

Загасив сигарету, Хоутен выбрался из пикапа и решительным шагом направился ко входу. На одной створке ворот был закреплен большой замок, но, когда шериф ее толкнул, она распахнулась.

– Эти ребята любят, чтобы было тихо, – сказал Хоутен. – Дальше пойдем пешком.

В лесу была вырублена тропа, обрамленная гладкими бурыми камнями и тщательно ухоженными клумбами с сочными, мясистыми растениями. Тропа поднималась в гору, и мы быстро двинулись по ней, темп задавал Хоутен. Он не столько шел, сколько бежал, упругие мышцы проступали сквозь обтягивающие брюки, руки ритмично раскачивались. Калифорнийская сойка, пронзительно вскрикнув, выпорхнула из зарослей. Большие мохнатые пчелы тыкались в цветки диких растений. В воздухе пахло луговой свежестью.

Солнце беспощадно пекло открытую тропу. У меня пересохло в горле, я чувствовал, как по спине струится пот. Однако Хоутен по-прежнему оставался как с иголочки. Десять минут пешком привели нас на вершину холма.

– Вот мы и пришли, – сказал Хоутен.

Остановившись, он достал новую сигарету и закурил, прикрывая пламя рукой. Я вытер вспотевший лоб и окинул взглядом раскинувшуюся внизу долину.

Я увидел совершенство, и оно обескуражило меня.

«Пристанище» по-прежнему выглядело как монастырь, с величественным собором и высокими стенами. За стенами собрались здания поменьше, образуя лабиринт внутренних двориков. Колокольню венчало большое деревянное распятие – клеймо, выжженное на лазурном небе. Окна в свинцовых переплетах были огорожены фальшивыми деревянными балконами. Крыши и верх стен защищала от непогоды красная глиняная черепица. Стены, покрытые свежей штукатуркой цвета ванили, сияли ослепительной белизной в тех местах, где на них падал солнечный свет. Было видно, что прилагались значительные усилия, чтобы сохранить затейливую лепнину, украшающую штукатурку.

Быстрый ручей окружал монастырь подобно рву. Через него был перекинут арочный мост, переходящий в вымощенную кирпичом дорожку там, где вновь заявляла о себе твердая земля. Дорожку прикрывала каменная беседка, увитая ласковыми плетями винограда с тяжелыми рубиновыми кистями, проглядывающими сквозь сочную зелень листвы.

Перед монастырем раскинулась небольшая лужайка, скрытая в тени древних раскидистых дубов. Большие деревья, подобно ведьмам, плясали вокруг фонтана, извергающего воду в огромную каменную чашу. Позади тянулись акры возделанных сельскохозяйственных угодий. Я разглядел кукурузу, огурцы, рощи цитрусовых и олив, пастбище для овец и виноградники, однако на этом все не заканчивалось. На земле трудились немногочисленные фигурки в белом. Вдалеке сердитыми осами гудели тяжелые машины.

– Здорово, правда? – спросил Хоутен, снова двигаясь в путь.

– Красиво. Словно из другой эпохи.

Шериф кивнул:

– В детстве я забирался на горы, чтобы хоть одним глазком взглянуть на монахов – они в любую жару носили длинные коричневые рясы. Никогда ни с кем не разговаривали и не имели никаких дел с жителями города. Ворота всегда были заперты.

– Наверное, это прекрасно – вырасти в таком месте.

– Это еще почему?

Я пожал плечами:

– Свежий воздух, свобода.

– Свобода, значит? – Хоутен горько усмехнулся. – Сельское хозяйство – это другое название рабства.

Стиснув зубы, он с неожиданной яростью пнул камень. Почувствовав, что я задел оголенный нерв, я поспешил переменить тему:

– Когда монахи ушли отсюда?

Прежде чем ответить, шериф сделал глубокую затяжку:

– Семь лет назад. Поля заросли. Кустарник, ежевика. Несколько корпораций подумывали о том, чтобы приобрести землю – устроить место отдыха для руководства и все такое, – но все отказались от этого. Постройки совсем неподходящие – комнаты больше похожи на тюремные камеры, отопления нет, с виду церковь, как ни крути. Стоимость перестройки была бы слишком высока.

– Однако для «Прикосновения» это место подошло идеально.

Хоутен пожал плечами:

– В нашем мире каждый найдет что-нибудь свое.

Входная дверь была скруглена сверху – прочные доски, скрепленные широкими железными полосами. За ней находился трехэтажный вход с белыми стенами и полом из мексиканского камня, освещенный проникающим сверху солнечным светом. Терпкий аромат благовоний говорил сам за себя. Воздух был прохладный, чуть ли не ледяной.

За деревянным столом перед двустворчатыми дверями, также скругленными сверху и скрепленными железными полосами, сидела женщина лет шестидесяти. Над дверями висела деревянная табличка, гласящая: «Святилище». Волосы женщины, забранные в хвостик, были стянуты кожаным шнурком. Она была в коротком прямом платье из небеленой холстины, в сандалиях на босу ногу. Лицо ее, обветренное, открытое и приятное, было начисто лишено косметики и других притворств. Руки лежали на коленях. Женщина улыбнулась, вызвав у меня в памяти прилежную школьницу. Любимицу учителя.

– Добрый день, шериф.

– Привет, Мария. Хотелось бы увидеть Благородного Матфея.

Женщина изящно встала. Платье едва доходило ей до колен.

– Он вас ждет.

Она провела нас по длинному коридору слева от святилища, украшенному лишь пальмами в горшках, расставленными через десять шагов друг от друга. Коридор заканчивался дверью, которую женщина открыла перед нами.

Полутемное помещение за дверью с трех сторон было заставлено книжными шкафами. Пол был из сосновых досок. Аромат благовоний усилился. Стола не было, только три простых деревянных стула, расставленных равнобедренным треугольником. В вершине треугольника сидел мужчина.

Высокий, худой, сухопарый, в рубахе и брюках, перехваченных тесемкой, из той же самой небеленой холстины, что и платье Марии. Ноги были босые, но на полу у стула стояли сандалии. Волосы приобрели восковую белизну, приправленную янтарем, свойственную некоторым блондинам, достигшим зрелого возраста, и были коротко подстрижены. Борода была чуть темнее – больше янтаря и меньше снега – и свисала на грудь. Борода роскошно вилась, и мужчина поглаживал ее, словно любимое животное. Лоб был высокий и покатый, и чуть ниже линии волос я разглядел морщину – глубокую впадину, в которую можно было засунуть большой палец. Глаза, спрятанные в глубоких глазницах, имели серо-голубой цвет, такой же, как у меня. Но мне хотелось верить, что мои излучают больше тепла.