Игорь Сотников - Палиндром

– Решив вопрос, на чей счёт Мистер президент решил улыбнуться, – на наш, за наш, или в крайнем случае, за их счёт (на свой, то это несерьёзно – президент не настолько самокритичен), – то мы сможем решить вопрос верности наших ожиданий. – В один момент заработали бухгалтерские умы аналитиков, принявшиеся делать расчёты, создавая в уме алгоритмы вероятностей, с последующим прогнозируемостью итоговых решений.

– Если на наш, то вопрос решения текущих проблем ещё находится на стадии президентского рассмотрения. Если за наш, то следует ждать нешуточной борьбы в конгрессе по поводу нового законопроекта по налоговой реформе. А если за их счёт, то надо готовиться к новой победоносной операции. – Подвели итог своим размышлениям ведущие аналитики и эксперты, которыми всегда наполнены все без исключения помещения государственных зданий.

Но такого недосягаемого высокого ума дело, как правило, дело только экспертных умов, тогда как для всех остальных умов, кто ближе к людям, как, например, конгрессменам, то им всё видится куда как проще и приземлённей. – Мистеру президенту представилось, как мы все здесь будем в злости исходить, собачиться и препираться по поводу правильной интерпретации этой его, даже не улыбки, а гримасы язвительности. – Внимательно посматривая по сторонам, решил конгрессмен Сваровски, начиная чувствовать, как его слишком длинные руки начали себя не находить – это своего рода болезнь рук ещё называется клептоманией. Что, как он прекрасно знал, грозило кому-то большими потерями (ну и ему тоже, если конечно его поймают).

– Вот же потеха будет, когда господина серьёзного, попросят себя удостоверить. А это обязательно произойдёт, когда я этого потребую на заседании парламента. Пусть знает, кому он будет обязан потерей своего лица и удостоверения себя, подлеца. – Усмехнулся конгрессмен Сваровски, сам не понимая, как в его руке оказалось удостоверение спикера Фрайса, ну и в придачу его портмоне. – Наверное, он у него уронился, а я не растерялся. – Со смешанным чувством, состоящим из восторга и некоторого помутнения рассудка, Сваровски нащупывал руками портмоне, не зная, что ему с ним делать пустым (с купюрами из него, он так не раздумывал, а сразу нашёл для них применение, в своём портмоне).

– Да пусть подавится! – от сердца выдохнув, Сваровски незаметно вложил портмоне в боковой карман впереди сидящего Фрайса.

Пока же в зале все так себя подбадривают и интригуют, сам Мистер президент незримо для всех них бдит. А не спит, как редкие доверчивые экземпляры могли подумать, реши они посмотреть на президента. Правда, по мере своего нахождения в таком незрячем положении, он время от времени начинал чувствовать привлекательность поступающего к нему сонного предложения. Но для Мистера президента на первом месте находится его долг, а уж затем весь этот досуг, до которого ему пока что недосуг (он бы мог бы выразиться и покрепче, но он себя понимает с полслова и поэтому остался в рамках приличий).

– Ну что ж, посмотрим, что эти господа из себя значат. – Закрывая глаза, подумал Мистер президент, после чего всё это домысливание насчёт него и понеслось в головах всей этой публики. Чего собственно и добивался Мистер президент – они за всем этим и позабудут об истинной причине его нахождения здесь. И только после того, как это заседание закончится, где он уже не сомневался, будет принято устраивающее его решение, как по списку, так и по составу будущей комиссии, то лишь тогда, когда уже будет поздно, все начнут задаваться вопросами и обманутые понимать, как их обвели вокруг президентского пальца.

Видимо мысли об этом и вызвали эту, всех всполошившую улыбку на лице Мистера президента, который пребывал в просто отличном расположении духа. Ему ещё ничего так не давалось легко, как эта его сегодняшняя демонстрация собственной устойчивости во взглядах. Где никто и сказать ничего не может против этих его взглядов на современное мироустройство. Ну а попробуй кто-нибудь, набравшись нахальства, заявить, что он не разделяет взглядов президента на ту же кандидатуру прокурора Мюллера, выдвигаемого на соискание места председателя вновь формирующейся комиссии, то он всех на смех поднимет этой своей слепотой, которая не видит самых очевидных вещей.

Так с Мистером президентом, во-первых, нельзя разделять взгляды, хотя бы по причине того, что он президент, а ты нет, во-вторых, у него ещё взгляд не сформировался на эту проблему, по причине его отсутствия, да и кто знает, как на это посмотрит Мистер президент, чей последующий взгляд на этого нахала будет для всех загадка.

Но тут Мистеру президенту за всеми своими размышлениями вспомнилась зловещая фигура прокурора Мюллера, который, как ему интуитивно почувствовалось, где-то находится недалеко в зале. А такая его близость как-то не совсем способствует комфортности нахождения на своём месте, и Мистер президент решает совсем на чуть-чуть приоткрыть глаза, чтобы осмотреться по сторонам, на предмет присутствия этой опасности в лице господина Мюллера.

И стоило только Мистеру президенту приоткрыть глаза, как вот он этот Мюллер, стоит напротив него и пристально смотрит на него. Правда он не близко к нему стоит, но всё же достаточно видно, – у запасного входа, со стороны председательствующего стола. Ну а как только Мистер президент так незаметно для всех убедился, что его интуиция его не подвела, то он тут же ещё в одном убедился – господин Мюллер очень проницательный человек, и он прекрасно заметил, что он его сейчас заметил. А как заметил, то кивком подал ему знак, который Мистер президент к своему удивлению легко прочитал.

– Я всё решил. – Говорил поданный Мюллером знак.

Глава 15

Эпитафия

Из дневника Маккейна

Склянка третья.

Как бы я не хотел и не пытался всеми силами противостоять всему тому, что на меня здесь, на корабле, навалилось, но действительность такова, что я, сам того не замечая, начал поддаваться внешнему давлению и со временем изменяться. И это не просто внешние изменения, что здесь, на корабле, самое обычное дело, – организму приходится приспосабливаться к внешним условиям, если ноги широко не расставишь, то встреча лоб в лоб с полом обеспечена, а о бритве вспоминаешь, только тогда, когда капитан Мирбус доведёт до истерики или когда уже спать невозможно из-за своей защетиненности, — а ты шаг за шагом начинаешь мыслить другими категориями качества, на котором настаивает местный морской уклад и порядок. И твой ход мысли вместе с корабельной качкой принимается видоизменяться до неузнаваемости.

И теперь здесь, на самом большом из всех известных расстояний, на расстоянии неизвестности, я начинаю, – и это не должно удивлять, – всё больше приземляться. Так мой разум сформированный на точных знаниях, логических науках и убеждениях, раз за разом, под давлением местных условий существования, начал давать сбои, не находя привычных при данных обстоятельствах объяснений всему тут со мной происходящему. В результате чего мой разум перестал обращаться за поддержкой к привычному багажу моих знаний, полученных, между прочим, в самых престижных и затратных Оксфордного рода заведениях, и всё больше стал присматриваться и прислушиваться к тому, что делают и говорят местные гуру – первый помощник капитана, доктор Кубрик и самый последний матрос на корабле, к чьёму мнению, как оказывается, больше прислушиваются и питают надежд и веры, чем к моему, за чьими плечами, как только здесь выяснилось, столько ненужных университетов.