Игорь Сотников - Палиндром

– Хочешь сказать, что глаза твои нас не смотрели бы. – Возмутился конгрессмен Ролекс и, будучи конгрессменом вспыльчивым, немедленно принялся противопоставлять себя Мистеру президенту, закрыв в ответ свои глаза.

Между тем, председатель комитета, конгрессмен Тренд, как человек, наиболее из всех здесь присутствующих людей зависимый от своего председательского места, по этой самой причине имел не только право первого слова, но и крайне недоверчивый и предосудительный характер, который вечно его мучил сомнениями на свой счёт – он до паранойи был мнителен, видя в каждом слове или поступке своего оппонента скрытый мотив его подсидеть. Так что то, что он не мог остановиться на чём то одном, когда Мистер президент этой своей выходкой бросил ему вызов, было предопределено.

– Нет, всё не то. – Отбросив прежние мысли насчёт президента, конгрессмен Тренд принялся вглядываться в Мистера президента, ища на его лице куда как более глубокие мотивы, подвигнувшие его на этот демарш. И Тренд сумел увидеть, что он хотел увидеть (если хочешь что-то отыскать, то бери в команду параноика, с пустыми руками точно не останешься). – И точно! – обомлев, ахнул конгрессмен Тренд, догадавшись, что сейчас видит президент.

– Я всех вас и в частности тебя, сволочь Тренд, знаешь, где видел, и сейчас вижу! – ни слова не прибавить, не убавить, а в точности так, до последнего ударения и выразительности в словах, говорит этот монументальный взгляд Мистера президента. – Вот чёрт! Он всё знает. – Прочитав этот брошенный ему и ни кому другому посыл президента, Тренд в потрясении чуть не соскользнул под стол вслед за своей соскользнувшей ногой. И только его профессиональное умение, всегда удержаться на плаву, – он вцепился руками за край стола, – не позволило ему уронить себя так.

Когда же Тренд сумел спохватиться об стол и за свои последующие мысли, он тут же бросил свой взгляд в сторону спикера палаты представителей, конгрессмена Фрайса. Но тот на него не просто не смотрит, а Тренду крайне уверенно кажется, что тот свою физиономию от него воротит. Мол, я тебя знать не знаю и знать не хочу. – Ах ты, гад, – помертвев в лице, нервно затрясся Тренд, продолжая взглядом презирать этого вероломного Фрайса, – обещал, что никто ни о чём не узнает. А президент между тем знает, как ты меня подбивал на принятие нужного для тебя решения. Нет уж, я один отвечать за твои мутные схемы не собираюсь. – И здесь Тренд уже было собрался обрушить на этого вероломного Фрайса поток нецензурных угроз, но тут ему в голову пришла ещё одна мысль, которая и остановила его.

– А может он так шифруется. – Вдруг подумал Тренд. – Мол Мистер президент, тебя провоцирует, а ты не поддавайся. И не показывай виду, что мы знакомы. – И хотя всё это убедительно звучало в голове Тренда, всё же этих аргументов ему показалось мало, и он решил поискать поддержки у сообщника Фрайса конгрессмена Либерманна, который вместе с Фрайсом, обещая золотые горы, очень убедительно сбивал его с пути истинного.

Но стоило ему посмотреть на этого конгрессмена, как в его душе всё возмутилось при виде такого коварства конгрессмена Либерманна, который отгородился от всех и в том числе и от него, надетыми на глаза тёмными очками. И теперь его подлейшие из подлейших глаза, это его зеркало души, ни для кого не были видны, и он мог, незамеченным, что хочешь ими делать – смотреть в какую ему вздумается сторону, круговоротами вскруживать себе голову, неприлично подмигивать всем мисс без исключения, или же как Мистер президент, закрыть их и вздремнуть.

– Чего-чего, а вот дремать ты точно не будешь. – С ненавистью посмотрев на этого, на все случаи жизни подготовленного и до чего же предусмотрительного конгрессмена Либерманна, сделал вывод Тренд, вдруг догадавшись, откуда может исходить такая невероятная подготовленность к любым случаям жизни у Либерманна. – Из аппарата президента! – потряс себя разгадкой подлой сущности Либерманна Тренд, переведя свой взгляд на президента, который вдруг, к полной неожиданности Тренда, да и тех, кто в этот момент смотрел на президента, берёт и улыбается.

А улыбка на лице человека не простого, а самого непростого, каким был Мистер президент, это не какая-нибудь не пробивная невозмутимость его лица, с которым он, одухотворяя окружающих людей безнадёжностью их существования в его глазах, смотрел сквозь них. А эта его улыбка это всегда нечто большее, чем просто улыбка в том своём значении, в каком она рождаётся и появляется на лицах обычных людей.

Правда, что означает это нечто большее, то на этот счёт пока что единого мнения у физиономистов нет, ну а то, что говорит домашний психотерапевт Мистера президента: «Это крик его души», – то его слова никогда не принимались в расчёт, по причине того, что он говорит то, о чём не имеет ни малейшего представления. Он сам никогда в жизни не улыбался, или по крайней мере, не был замечен в этом; и при этом берётся об этом судить. Ты вначале сам, как следует, поулыбайся, или понапрягай свой рот в гримасе радости, а уж затем учи всех остальных жизни (а если не знаешь, как это делается, то отправляйся в сумасшедший дом, там каждый первый пребывает в таком счастье).

Ну а как только Мистер президент таким улыбчивым образом проявил себя, то тут-то все вокруг и …Как бы получше, в нескольких словах выразить всё то душевное проникновение, которое до крайней степени изумления, удивления и куда уж без недоумения, накрыло всех и каждого из присутствующих здесь людей, которые и позабыли, что и здесь можно улыбаться. В общем, они все, замерев в своём ошеломлении, в беспросветной безнадёжности приуныли. Хотя нет, слишком уж художественно и не слишком вразумительно объясняется. А вот то, что они своим глазам, а Мистеру президенту, как в порядке вещей, не поверили, то это будет ближе к действительности.

– До чего же хитёр. Хочет, чтобы мы его не принимали всерьёз, тогда как он будет всерьёз заниматься нами. – Рассудил про себя конгрессмен Либерманн, чьё положение за тёмными очками, позволяло ему иметь больше, чем у обычного человека, пространства для манёвра его глаз, и значит, его взгляды на современное положение вещей, были куда шире, чем у кого другого, кто находился под зрительным ограничением общественного мнения.

Но такой проницательностью взгляда здесь мог похвастаться, но не хвастался, только один конгрессмен Либерманн, большой поклонник теорий заговоров, тогда как основная часть присутствующих в зале людей, среди которых были и те, кто мог быть ключевым звеном одной из теории заговоров Либерманна, не стали так сильно усложнять для себя жизнь, и увидели в этой улыбке президента улыбку и больше ничего. Ну а то, что она значила и подвигла их на дальнейшие копания в голове Мистера президента, вдруг решившего на их счёт улыбаться, то это уже само собой.