Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

Хорошие новости – они же плохие новости: серьезный противник.

Петр обошел дворовое футбольное поле, обнесенное высокой железной сеткой. Чужих окон Петр не боялся. В спальных районах люди не имеют привычки таращиться в окна – таращатся в экраны. А если и выглянет какая старуха, то ничего толком не разглядит внизу, в чернильной осенней глубине.

Внутренняя рептилия свернулась кольцом. Все спокойно.

Петр огляделся. На краю футбольного поля торчал на железной ноге мусорный ящик. Петр поднял крышку, без брезгливости сунул руку, порылся, пока под рукой не зашуршал пластик. Выудил скомканный пакет. Сунул внутрь телефон. Замотал пакет плотно. А скотч Петр всегда носил с собой. Вынул, отдернул, зубами оторвал полоску. Обмотал пакет потуже, закрепил концы. Приметил ливневый сток. Вынул решетку. Глубоко опустил руку в шахту. Деревьев поблизости не было – стало быть, листья не забьют отверстие, а значит, в ближайшее время никто сюда не полезет.

…Один вопрос: почему было не убить самого Боброва?

Петр решил, что ответа на этот вопрос у него нет. Пока нет.

Сунул руки в карманы, прошел сквозь уютные созвездия окон. Вышел на Рублевку. Остановил такси. И спокойно, как человек, чей вечер только что начался хорошо, а продолжится еще лучше, попросил высадить его на Пушкинской площади.

В салоне такси было душно от работавшей печки и восточных напевов.

– Музыка не мешает? – поглядел в зеркало на пассажира водила.

– Нравится. Посижу послушаю.

Водила кивнул.

Но Петр не попросил его убавить ни звук, ни температуру. Не хотелось ни привлекать к себе внимание, ни затевать разговор. Нужно было обдумать, что делать дальше.

Промахнули мимо слоновьи ноги триумфальной арки.

– Выйду здесь, шеф, – подал голос Петр. Водитель кивнул, не оборачиваясь. Стал искать, где можно причалить.

Петр расплатился:

– Сдачи не надо.

Фасады домов пылали электрической подсветкой. Петр вынул свой телефон. Несколько секунд боролся с чувством вины. Набрал жену. Она не ответила «алло» или «привет» или хотя бы холодным «да?» Она просто молчала. Но сняла трубку – уже хорошо.

– Лид, я знаю, что ужасно виноват – замотался на работе.

Брак с Борисом, или, точнее сказать, череда Борисовых блядей, научила Веру одному: не надо изображать железную леди – не стоит душить жалость к себе.

Боль настигает, как волна. Подъем, невыносимый гребень, скат. А потом волна проходит – в этом все дело. Бессмысленно дергаться, как свинья на веревке. Спокойно жди. Пройдет само.

И Вера села на стул.

Есть не хотелось. Салат в хрустальной миске казался не свежим, а пластмассовым. Что бы там ни лежало на блюде (Вера уже не помнила, что заказала сегодня на ужин), это были куски чьего-то мертвого тела, и эта мысль вызывала не аппетит, а тошноту.

Вилка и нож лежали возле пустой тарелки. Вера погладила элегантные тяжелые рукоятки. Выровняла приборы. Тупо глядела на стальные блики.

Хотелось схватить вилку и воткнуть Беловой в жилистую шею.

Слезы закапали в пустую тарелку. Вере стало жалко себя: ужин в одиночестве, в компании немого пустого телефона, слезы и пустая тарелка.

Она поглядела вниз и увидела, что художественно преувеличила: слез на тарелке не было. Вера вытерла ладонью щеки. Пальцем провела под глазами.

Придвинула телефон. От Бориса так и ничего.

Она открыла его номер. Закрыла. Прогулялась по адресной книжке. Кого хотелось видеть, с тем не хотелось говорить. И наоборот. Наконец, палец Веры остановился и нажал «вызов». Два гудка Вера молилась, чтобы московский номер Лизы еще работал – что Лиза еще не уехала разводиться в Лондон или отжигать в Ниццу. На третьем гудке Лиза ответила:

– Погнали по мальчикам?

– Может, пока просто выпить?

– Ну не-е-е-ет, – Лиза жизнерадостно хохотнула. – Мне на бухло даже смотреть нельзя. Я алкаш. Все выдую, что есть. Потом водителя пошлю в круглосуточный магаз. А кончится все в больничке. Прости, неохота. Я в хорошей завязке. Жалко обнулять.

Развод определенно придал ей легкость, жизнерадостность. Как будто перерубил канаты: мешки с песком (муж и связанные с ним тревоги и заботы) полетели вниз, а сама Лиза – вверх, подумала Вера.

Может, не так все страшно? Пусть Борис идет… К кому хочет.

И тут же испугалась этой мысли.

– Ну не зна-а-а-а-ю, – передразнила она интонации Лизы. – Всухую про такое я разговаривать не умею.

– Про девичье? – сразу поняла Лиза.

– Ну, – подтвердила Вера.

– Круто. Жди меня, и я вернусь, – захохотала та. – Есть идея.

– Только без наркоты! – испугалась Вера.

– Только сделай, как договорились! – предупредила Лиза. – Я серьезно. Ни капли в доме.

– Броня, – заверила Вера.

Она оставила телефон на столе. И пошла выполнять обещание, данное подруге.

Открытая бутылка вина нашлась на кухне, в холодильнике. Вера опрокинула ее над раковиной. Задумчиво глядела, как бордовая струя исчезает в водостоке. Отставила пустую бутылку. Пустила воду. Смыла красноватый маслянистый след.

Проверила кабинет, гостиную. И там, и там нашелся коньяк. Бутылки были тяжелыми. Вера перенесла их на кухню. Коньяк вырывался из литого горлышка со звуком, который ленинградские алкаши превратили в единицу измерения: один буль.

Вот бы ей такую легкость, как у Лизы. Но легкости не было. Изнутри Веру била мелкая дрожь.

Вера подняла бутылку ко рту, щедро отхлебнула. Раз, другой, пока могла терпеть. Коньяк жег горло, пролился на лицо, на шею. В желудке начал распускаться огненный цветок.

Вера утерлась. Вылила в раковину остальное. Смыла запах.

Вернулась в столовую. Взяла телефон и отправила Лизе смс: «Док высушен». Коньяк уже ударил в ноги, в руки. Теплота обнимала Веру изнутри. Голову приятно вело. Звякнул прилетевший ответ, он был коротким и ясным: крупное красное сердце.

Вера хмыкнула и пожалела, что уже вылила весь коньяк.

Когда Петр свернул на Старый Арбат, Лида уже начала разговаривать.

– Ты говнюк, – сказала она.

– Я говнюк, – согласился Петр.

Увести жену из их квартиры нужно было срочно. Этой ночью неизвестные гости могли заглянуть и к нему. Гости могли знать адрес. Как убедился Петр перед дверью Боброва, замки и запоры проблем для них не составляли. Как убедился он у Боброва в ванной, их вообще ничего не останавливало.

Вываживать Лиду следовало осторожно. Чтобы не испугать. Даже не заронить подозрение.

– Я говнюк, который готов на все, чтобы ты его простила. Хочешь торт?

– Я не хочу торт.

Но на конце фразы не шлепнулась жирная точка – там зияла заинтересованная пауза.

– Тогда выходи в чем есть, только возьми зубную щетку. Я тебя похищаю!

– Куда? Поздно уже. Я сегодня устала, – опять начал падать ртутный столбик.