Борис Руденко - Логово змея

– А номера этих мобильников, случайно, не совпадают? – спросил Радзин, но Шавров отрицательно качнул головой.

– Номера разные. Я это проверил в первую очередь. Это был… – Шавров поискал наиболее удобное определение, – серьезный звонок? Он имеет отношение к делу?

– Имеет, – сказал Радзин. – К этому делу. Звонил какой-то доброжелатель (так он хотел себя подать), чтобы предупредить, что с моей женой не все в порядке. Кто это? Откуда он знает, тварь?!

– Интересно… – хмыкнул Шавров. – Но это нетрудно будет выяснить. Я этим займусь немедленно.

– Хорошо. – Радзин взял карандаш, бесцельно повертел в пальцах и отбросил. – Кстати, кто кроме тебя в курсе?

Прежде чем ответить, Шавров немного подумал.

– В курсе чего? – осведомился он. – Как вы понимаете, выполнить эту работу без привлечения помощников я не в состоянии. Но на своих людей я могу положиться.

– Доверие – неблагодарная штука, – осклабился Радзин в мертвой ухмылке. – И очень опасная.

– За своих людей я отвечаю, – негромко, но твердо сказал Шавров.

– Хорошо, – снова сказал Радзин. – Можешь продолжать в том же духе. И найди мне этого доброжелателя, из-под земли достань!

Когда Шавров вышел, он раскрыл дверцу бара и вытащил початую бутылку виски. Подержал ее в руках и поставил на место. Нет, он не будет пить. Теперь он выпьет только тогда, когда для этого будет повод. Настоящий повод!

Когда задержанных привезли в РУОП и обыскали, Алямов понял, что им несказанно повезло. В маленьком внутреннем карманчике пиджака Гаврилы обнаружился пакетик с белым порошком грамма на три весом. Хотя еще предстояло сделать экспертизу, ясно было, что это героин. Конечно же Гаврила немедленно заявил, что пакетик ему подложили сами менты. Спорить и разговаривать с ним пока что не стали, заперли в камере на первом этаже, приготовленной для свежезадержанных. Алямов решил, что вначале стоит побеседовать с «шестерками» Гаврилы.

Губастый – Малахов – оказался посмышленей и потрусливей, он раскололся первым довольно быстро, после того, как Алямов продемонстрировал ему видеозапись, сделанную замаскированной видеокамерой в кабинете Дрешпака.

– Между прочим, я его пальцем не тронул, гражданин начальник, вы сами видите, – волновался Малахов.

– Да мне без разницы, – отмахнулся Алямов. – Дружок твой – простой молотила, а ты – организатор и руководитель организованной преступной группы. Новый кодекс выучил? Там все сказано. Пойдешь первым номером.

– Запись велась без моего согласия, – брякнул Малахов, раскопав что-то в памяти.

Алямов при этом даже не улыбнулся.

– Зато с уведомления прокурора. Вот бумага с его визой. Не утомляй меня, Малахов, глупостями. Мы уже столько вашего брата на нары переправили, что по пустякам я с тобой спорить не хочу. Времени жалко. У нас с такими, как ты, налажено поточное производство. Ты знаешь, что такое поточное производство? На заводе был хоть раз?

Малахов на поставленный вопрос отвечать не стал. Насупив брови и подобрав мокрые губы, он что-то сосредоточенно обдумывал.

– Так я же не по своей воле. Меня просто попросили зайти, спросить про долг.

– Вот теперь ты мыслишь в правильном направлении, – одобрил Алямов. – Если докажешь, что первый номер не ты, – тебе будет значительная скидка. Раньше на зоне бывал?

– Нет. Какая еще зона? Я вообще никаких дел раньше с мент… милицией не имел.

– Странно, – пожал плечами Алямов. – В Люберецком УВД до сих пор дело в производстве. Там два орла вроде тебя на одного терпилу наехали, искалечили мужика порядочно.

– А я при чем? – вскинулся Малахов. – Меня не опознали, меня вообще там не было!

– Это тогда не опознали, Малахов. Потому что потерпевший тебя испугался. А теперь ему зачем бояться-то? Ты и так, считай, срок себе обеспечил. Проведем повторное опознание, лишние лет пять тебе не помешают. Или ты другого мнения?

– Я не буду говорить без адвоката, – вспомнил губастый Малахов.

– Да, господи! – воскликнул Алямов. – Никто тебя и не заставляет говорить. Разве я что записываю? Протокол веду? Мы с тобой просто так, мнениями обмениваемся. Сейчас придет следователь, возбудит дело, вот тогда и толкуй с ним через адвоката. Все будет по закону, не сомневайся.

Малахов опустил голову и ненадолго задумался. Алямов не мешал мыслительному процессу, происходящему в голове губастого, терпеливо дожидаясь его окончания.

– Может, какие варианты есть? – осторожно спросил Малахов.

– В каком смысле?

– Ну, насчет отмазки… Между прочим, гражданин начальник, я неплохо бабками упакован. Это я так, для примера.

– Бабки твои и так будут нашими, – вздохнул Алямов. – К тебе на обыск уже поехала группа. А варианты есть, это верно.

– Какие? – Малахов несколько оживился.

– Вот самый простой. Ты даешь полный расклад по данному факту. Оформляем тебе чистосердечное признание. Но самое главное, – Алямов поднял палец и повысил голос, потому что заметил на лице Малахова разочарование, – того дела с покалеченным бизнесменом в Люберцах мы поднимать больше не будем. Если, конечно, он сам не заявит. Но, думаю, он заявлять не станет, если лично я его об этом не попрошу. Такой вариант тебя устраивает?

– Если я Гаврилу вложу, меня на киче замочат, – грустно сказал Малахов.

– Дурак ты, Малахов. – Сейчас Алямов был совершенно искренен. – Там, на киче, таких, как ты и Гаврилин, – вагон и маленькая тележка. Кто же тебя упрекнет, если ты впереди паровоза бежать не хочешь? Тебя же с поличным взяли, дружок. Что твое – твое, а чужое-то брать на себя зачем? Впрочем, если у тебя есть желание…

– А что насчет чистосердечного признания? – поинтересовался Малахов. – У вас бланк имеется?

– Особых бланков законом на этот случай не предусмотрено, – принялся объяснять Алямов. – Чистосердечное признание пишется от руки на чистом листе бумаги на имя прокурора города Москвы. Вот бумага, вот ручка. Если желаешь, конечно…

Двадцатитрехлетний Малахов в тюрьме действительно не был. В армию его тоже не взяли, поскольку он с детских лет по сей день постоянно и обильно мочился по ночам, в чем не усомнились даже члены медицинской комиссии военкомата. Мысль о том, что он окажется в камере, до отказа заполненной урками, каждый из которых, узнав о его пороке, волен будет сделать с ним все, что угодно душе и другим частям тела, приводила его в ужас. И хотя среди прочих членов бригады он научился имитировать равнодушие, когда речь заходила о тюрьме и лагере, в душе его постоянно сидел страх.

Малахов сильно завидовал своему напарнику Брокеру – Лехе Журко. Тот был его ровесником, но успел отсидеть в лагере усиленного режима пять лет за «разбойное нападение, совершенное в группе лиц по предварительному сговору». Вместе с двумя такими же дебилами, он напал на женщину-почтальона, разносившую пенсии неходящим пенсионерам. Налетчики проломили ей голову и забрали сумку с деньгами. Поймали их очень быстро, буквально через пятнадцать минут: почтальонша узнала в одном из нападавших внука пенсионерки из соседнего дома и успела сообщить об этом прибывшему наряду милиции, прежде чем потеряла сознание. Женщина, к счастью, выжила, только поэтому Журко, как самый младший в шайке (на момент совершения преступления ему не хватало четырех месяцев до восемнадцати), отделался пятью годами.