Александр Вин - Сломанные куклы

— Этот охотник — он что, папин знакомый? А как его зовут?

— Ну, не очень знакомый. Я думаю, что совсем не знакомый. Он просто рядом пробеж… проходил. Ну и стал нам про охоту рассказывать. Потом ружье само выстрелило. Вот так все и получилось.

Эмма повернулась к Глебу:

— Я озябла. Поедем к нам домой. Наверно, мама с папой уже приехали из больницы.

— Наверно.

— А сколько сейчас времени?

Капитан Глеб сделал «волшебное» лицо и, не глядя на часы, предположил:

— Двенадцать… нет, тринадцать минут шестого.

— Только ты не придумывай, а скажи мне точно.

— Посмотри тогда сама.

Деловито расстегнув рукав джинсовой куртки Глеба, Эмма внимательными глазенками уставилась на циферблат его часов:

— Пять часов тринадцать минут… Точно! Глеб, а как ты угадал! Ты же не смотрел, а?!

— Привычка. Такая бывает только у заключенных, которые несправедливо сидят в тюрьме, и у морских штурманов. Ну, моя маленькая сомневающаяся девочка, рванули домой?

— Только давай подождем автобус с рыбками из «Подводной братвы», они у него сбоку нарисованы. До нашей остановки всегда такой автобус ходит. Давай?

— Барышня, вы заставляете меня нарушать собственные принципы. Я чрезвычайно редко езжу на общественном транспорте.

— Да нет же, дядя Глеб, мы ничего нарушать не будем! Мы дорогу правильно переходить будем и в автобусе обязательно билеты возьмем!

— Ну хорошо, уговорила. Если с билетами…

Эмма прыгала впереди по желтой тротуарной плитке, изредка оборачиваясь к Глебу.

— А после того как Маришка… ну, после того как Маришки не стало, я очень грустила. Мама с папой мне попугайчиков купили: синего и зелененького. Попугайчики тогда совсем еще молоденькие были, сначала они в клетке у нас сидели, потом я выпускала их на кухне недолго полетать. Знаете, они та-ак радовались! Синий устал самым первым, он сидел сначала на карнизе, потом на шторах, задремал там сильно и упал на стол. Головой прямо на формочку для пельменей. И погиб. А зеленый попугайчик поскучал немного без него, а потом вырос.

— Дядя Глеб, а откуда у вас кровь на щеке?

— Да, это вчера в парке хулиганы спросить у меня что-то хотели, а я не знал правильного ответа, вот они и обиделись, кулаками махать стали.

— Вы же уже старенький, вам драться нельзя, в больницу попасть можете. В общую палату.

— Ну-у, во-первых, не очень я и старенький, хотя, впрочем, с позиции твоих прекрасных младенческих лет… а во-вторых, я же не один там был, мы с дядей Панасенко гуляли в парке, а он, знаешь, какой сильный, мне с ним никогда не страшно.

— Все равно, вам нельзя, а то пенсию не дадут, если поранишься не на работе, так мама папе говорит. А чего хулиганы у вас спрашивали, а вы не знали?

— Да так, пустяки, что-то про библиотеку…

Им пришлось простоять минут десять, пока подошел нужный, «с рыбками», автобус.

Глеб Никитин с тревогой наблюдал за толпой, скопившейся на остановке. Субботние мамаши с детьми и покупками, поддатые мужики, множество пенсионеров — он уже достаточно отвык от такого конкурентного изобилия в транспорте и начал волноваться.

Двери остановившегося автобуса резко, со скрипом, распахнулись и на улицу выплеснулся скандал. Первой на тротуар вывалилась не успевшая уцепиться ни за что в салоне старушка.

— Гад такой! Сволочь проклятая!.. Псих! — на излете дополнительно взвизгнула бабулька, продолжая ругаться с кем-то, кто остался внутри транспортного средства.

Тяжелая авоська перевесила, и старушка, пачкая свое толстое серое пальто, упала на колени. Платок, повязанный «рожками» вперед, опасно качнулся к асфальту. Отряхивая теплые чулки, заправленные в шерстяные носки и ботинки, старушка стояла перед равнодушной автобусной толпой на коленях и молча размазывала слезы по светлому, сухому личику.

— Давай ее поднимем, а?

Не дожидаясь ответа, Эмма бросилась к плачущей старушке…

После злого визга и недолгой уличной матерщины в автобусе оказалось довольно-таки просторно, хотя и без свободных сидячих мест.

Двое военных, прапорщик и рядовой, проложившие своими потными спинами Глебу с Эммой дорогу в толпе при посадке, уже суетливо устраивались на последних незанятых сиденьях. Прилично поддатые, примерно одного возраста и веса, в обвислом застиранном камуфляже, они громко куражились и гоготали. Прапор во всю глотку наставлял попутчика:

— …Федя, прошу тебя, будь элегантен. Если к тебе подойдет женщина, уступи ей место рядом со мной!

Солдат Федя оценил шутку и заржал.

Вцепившись в руку Глеба, девочка, не отрываясь, смотрела в окно автобуса, чуть покачиваясь и прижимаясь к нему на поворотах.

Через большое современное стекло капитан Глеб рассматривал свой старый и уже совсем не такой, как в его далеком детстве, город.

Центральная улица, по которой они ехали, и в те давние, пионерские, времена не казавшаяся особенно просторной, за эти годы стала совсем узкой и неряшливой.

Панас как-то говорил ему, что в прошлом году местные власти начали очень активно переименовывать главную улицу Города, в духе времени отрекаясь от старых символов. Административных сил хватило ненамного. Продолжать делать что-то конкретное было лениво, и чиновникам нравилось заставлять упрямых местных жителей одну половину провинциальной магистрали именовать только Преображенской, а другая, не охваченная демократическим энтузиазмом, по-прежнему оставалась улицей Ленина. Таблички с названиями на всей протяженности «двуствольной улицы» висели произвольно. Через раз. На магазинах, мелких магазинчиках и частных домах все больше красовались новенькие, синие и блестящие «Преображенская», а на общественных зданиях — облупленные черненькие «ул. Ленина». Несколько «продолжительных» домов несли на себе сразу по два разных указателя. Чтобы люди не заблуждались.

…Часто салон автобуса пересекали резкие блики магазинных витрин и других стеклянных уличных сооружений. Казалось, что каждую привычную двухэтажную избушку старого города новые владельцы, вчерашние местные школьники, случайно побывавшие недавно в Анталии, в Москве или в Праге, сегодня стремились превратить во что-то, поразившее их за границей до самых печенок. Мелькали названия: «Эльдорадо», «Колумбия», «Венеция», красной дверью выделился посреди улицы «Центр постельного белья «Маркиза», исчезли за автобусной кормой «Удивительно выгодные шоп-туры в Турцию», на очередной остановке привлекла неказистостью и позволила себя подробно рассмотреть столовая застойных времен «Рябинушка».

Капитан Глеб хмыкнул, улыбнулся.

Почти перед каждым новеньким магазинчиком стояла красивая легковая машина. Те из них, которые были побольше и почерней, обязательно занимали при этом часть неказистого тротуара, сгоняя самим присутствием там своих туш рядовых пешеходов на проезжую часть. У дверей личных магазинов и в непосредственной близости от персональных автомобильных капотов по двое-трое-четверо беседовали пацаны — упитанные сорокалетние «мальчишки», одинаково одетые во все светлое, каждый с пухлой кожаной барсеткой в руках. На главной улице тесного городка было тепло, казалось, что солнце и светлые облака на прозрачном небе были специально простимулированы местными деловыми людьми, чтобы иметь возможность показать себя остальной пролетарской публике во всей красе. Все купчики были сегодня одеты в лен: и штанишки на их плотных ножках и попках, и рубашонки на пузиках, все было из светлого льна в вариациях. Крамольно даже казалось, что будто бы какой-то главный пацан сверху скомандовал им: «Да пребудут в летнем сезоне все уважаемые граждане Города в льняном! Отныне и навеки! Аминь!»