Мария Воронова - Идеальная жена

Гарафеев улыбнулся юному себе и открыл первую страницу. Не для того он взял историю, чтобы предаваться ностальгии.

Первичный осмотр заполнял хирург, значит, нечего ждать подробностей и стилистических красот. Жалобы на боли в животе, однократную рвоту. Заболела шесть часов назад, начало заболевания ни с чем не связывает, были рвота, озноб. Стула не было. Анамнез жизни и того короче: гинекологические заболевания отрицает, аллергии нет, гепатитом не болела, эпиданамнез спокойный. Дальше идет объективный статус, типичный для аппендицита. Про умершего ребенка ни слова. Врач не спросил, а пациентка не сказала, и правильно, с аппендицитом какая связь?

Вообще статус не слишком информативный, и верить ему можно с большой осторожностью. У врачей много контролеров, которые не знаешь, к чему придерутся, поэтому безопаснее всего писать истории по проверенному шаблону, чтобы ничто не цепляло проверяющих за извилины.

Вполне возможно, что при поступлении женщина жаловалась на что-то еще, но хирург, раз уж принял решение об операции, предпочел описать стандартную клинику аппендицита.

Так, осмотр терапевта… Тут еще меньше. Дежурят два человека на огромный стационар, им бы со своими поступлениями разобраться, так что дураков нет переписывать анамнез за хирургами. Противопоказаний к операции нет, и все.

Эпикриз тоже по шаблону, ни одного живого слова.

А вот и его собственный осмотр, который тоже не прибавляет информации. Увы…

Протокол операции с диагнозом: острый катаральный аппендицит, иными словами, отросток не изменен, хирург ошибся.

Дальше в дневниках, этапных эпикризах и консилиумах описывалось все как он помнил. Быстрое ухудшение состояния с бурной, но нетипичной симптоматикой, указывающей то на пневмонию, то на эндокардит и в конце концов отек мозга.

Консультация невролога была выполнена уже когда больная впала в кому, так что ничего определенного тот сказать не смог.

Гарафеев повернул историю и стал листать бланки с анализами, но там тоже ничего особенно интересного. Чуть повышены печеночные ферменты, за сутки до смерти скакнул креатинин, билирубин тоже высоковат, но не критично. Протромбин в норме, что говорит о приличной функции печени. Так, а где протеинограмма? Нету. Наверное, тогда еще аппарата не было.

В клиническом анализе тоже ничего особенного, глазу зацепиться не за что. При поступлении высокий лейкоцитоз, что вкупе с болями в животе подтолкнуло хирурга на операцию, и все. Ну да, если бы дежурный врач, исключив гинекологическую патологию, оставил пациентку с болями в животе и лейкоцитозом пятнадцать под наблюдение, товарищи его просто не поняли бы. По голове бы настучали, мол, работать не хочешь, а нам за тебя когда разгребать? У нас план, столы все заняты, а тут ты нам еще аппендюк подсудобил, сволочь!

Итак, высокий лейкоцитоз, введя хирурга в заблуждение, на следующий день снизился до нормы. Гемоглобин и другие показатели вообще не менялись.

Так, что у нас дальше? Реакция Вассермана? Отрицательная, хотя положительный результат мог бы многое объяснить.

Теперь анализ мочи, как говорится, на стол мечи. И ведь тоже ничего сенсационного. Чуть-чуть выше нормы ближе к концу стали лейкоциты и цилиндры, но так почки реагируют почти при любом заболевании. А вначале просто идеально, не придерешься. Только цвет почему-то не «с/ж», т. е. соломенно-желтый, а «зел». Зеленый, что ли?

Гарафеев просмотрел другие анализы мочи. В первые дни везде был «зел», сменившись привычным «с/ж» только ближе к концу.

Значит ли это что-нибудь? Может, просто шутка лаборантки или особенности цветовосприятия? Насмешка над реаниматологами? Над лаборантами по моче часто шутят, то чай им отправят на анализ, то еще что-нибудь, может, лаборантка тоже решила повеселиться, дай-ка я буду писать в ответе разную чушь и посмотрю, когда врачи заметят?

Вдруг он вспомнил с необычайной ясностью, что сестра в реанимации как-то показала ему банку с зеленой мочой.

Кажется, это был образец Тиходольской.

Он тогда восхитился, какой интересный цвет, но не насторожился и не подумал, что это может что-то значить. Когда по утрам санитарка относит ящик с анализами в лабораторию, каких цветов там только не встретишь! Все оттенки радуги!

Кажется, он тогда подумал, что цвет дали импортные антибиотики, которыми как раз начали лечить женщину. Но если у нее была зеленая моча при поступлении, значит, антибиотики ни при чем.

А вдруг этот незначительный на первый взгляд симптом и есть ключ к разгадке?

Стас отпросился с работы пораньше. Отец ждал его, разложил в кабинете бумагу и карандаши, а к стене прикрепил лист ватмана, рисовать схему сюжета. Стас улыбнулся, вспомнив, как просил: «Пап, дай я прикноплю», а отец ворчал, мол, нет такого слова.

Он протянул папе стопку тетрадей со своими заметками.

– Костерком пахнет, – хмыкнул отец, – а ну-ка…

Он углубился в чтение, а Стас вышел на кухню и сделал себе чайку. Отрезал кусок от батона, сегодняшнего, мягкого, с хрустящей корочкой, осторожно достал из холодильника белую фарфоровую масленку и отрезал тоненький листочек масла. Откусил и зажмурился, так вкусно.

Увы, полноценной идеи для сюжета у него так и не появилось.

– Так и знал, что тебя надо искать поближе к кухне, – засмеялся папа, входя, – а сделай-ка мне тоже чаечку.

– Подожди, свежака заварю.

– Давай.

Папа опустился на стул и смотрел на него, странно улыбаясь.

– А это хорошо, Стас. Прямо очень хорошо!

– Не понял.

– Твои заметки.

– Рад, что тебе понравилось.

– Ты молодец, сын.

Скромно потупившись, Стас поставил перед отцом кружку с густым янтарным чаем.

– Ты заваришь так заваришь.

– Ну раз заметки подошли, давай в этот раз не про крестьян, может, а про геологов? Про первопроходцев? А? Тема ж хорошая!

– Хорошая.

– И коммунизму твоему любимому место найдется.

– Ну это уж не сомневайся, – засмеялся папа, – только оставь свои заметки для себя. Сам потом напишешь роман, какой захочешь.

Стас махнул рукой.

– Да ну, пап. Ничего я не напишу, да и впечатлений будет еще знаешь сколько…

– Как знать, сыночек. Только это твой опыт, так твоим он и должен оставаться.

– Ну пап…

– Знаешь, Стас, ты думаешь о разных сложных вещах, и это правильно. Может, такой пытливый ум дарован тебе, чтобы писать сложные стихи, а может – чтобы рассказывать людям простые вещи. Ну вот к чему тебе знать, что там, – папа показал пальцем в потолок, – пока ты здесь? Даже в жизни все всегда бывает иначе, чем ты думаешь, ну а после смерти-то…

Стас рассмеялся.

– Вот видишь. А тебе ведь есть чем поделиться с людьми, тем, что ты на самом деле знаешь. Так сделай это.