Мария Воронова - Идеальная жена

И заведующий сказал, хорошо, что умерла, все равно не жилец была, а мы дадим препараты тем, кому они реально помогут. Гарафеев вспомнил, как его тогда шокировали эти циничные слова, а теперь он и сам, может, не произнес бы вслух, а подумал точно так же. Вообще удивительно, сколько подробностей всплывает, когда напряжешь память.

Тиходольский, видно, крепкий был мужик. Сначала сына потерял, потом жену, но не озлобился и не стал писать жалобы во все инстанции, хотя, если говорить начистоту, такое право у него было.

Как говорила народный депутат профессор Подвысоцкая, «для советского врача нет неизлечимых болезней». Это она маленько погорячилась, но все же в нынешние времена ни от кишечной инфекции, ни от аппендицита люди расставаться с жизнью не должны.

Гарафеев стал листать дальше. Все общие слова, но и он помнил случай общо. Все-таки прошло больше двадцати лет, и какие-то подробности забылись. Надо взять историю из архива. Хорошо бы еще получить историю мальчика, чтобы сравнить клиническую картину, но он даже не знает точно, в какой больнице тот лежал.

Ладно, будем пока работать с тем, что есть.

Он сдал книжки и вышел на Невский.

Больничный архив уже закрыт, надо ехать домой, изображать перед дочерью семейную идиллию. Что ж, Соня двадцать лет этим занималась, ей не привыкать, а ему без тренировки трудновато.

Лиза так и лежала в своей комнате, а Соня возилась на кухне с ужином. Гарафеев втянул носом аромат жареного лука и загрустил. Раньше этот запах ассоциировался у него с уютом и Сониной любовью, а теперь непонятно, что и думать.

Переобуваясь, он взглянул в зеркало и растянул губы в улыбке. Сейчас Лиза поднимется со своего одра страданий и придет в кухню есть, а Соня не заслужила ужин в компании двух мрачных вывесок разбитых жизней.

В рамках семейной идиллии Гарафеев рассказал, как посетил сегодня Публичную библиотеку, Соня восхитилась, а дочь смотрела куда-то в пустоту.

Кажется, ей было глубоко плевать, как там у родителей.

– Ты бы поделала что-нибудь, Лиза, – сказал Гарафеев.

– Игорь, не привязывайся к девочке. Она сейчас в плохом состоянии.

– Так откуда хорошему взяться, когда ты лежишь целыми днями? Встань, соберись, займись чем-то, оно и полегчает.

– Нет сил.

– Знаешь, Лизочка, если ты думаешь, что чем глубже выкопаешь в себе яму отчаяния, чем больше тебе туда насыплется подарочков судьбы, то нет. Так оно не бывает. Это малюткой ты могла зарыдать, и сразу мы с мамой мчались тебя утешить, но теперь ты взрослая. Никто не прибежит…

– К чему эти нравоучения? – огрызнулась Соня.

– Да ни к чему, просто сколько можно изображать? Пусть или скажет нормально, что случилось, или сделает лицо попроще. Не надо, Лиза, на нас отыгрываться за свою рухнувшую жизнь.

Соня поднялась, обняла дочь и покрутила в адрес Гарафеева пальцем у виска.

– Да ничего не случилось! – буркнула Лиза. – Просто он меня заставлял все делать. И убираться, и готовить, и стирать, и все.

– Но ты же жена его, – оторопел Гарафеев.

– А почему я должна делать, а он отдыхать? Мы учимся одинаково, даже я иду на красный диплом, а он – нет. Может, я тоже хочу почитать, и с подружками посидеть, и на пробежку, а вместо этого должна щи варить. Да еще он будет харчами перебирать, вкусно-невкусно. Это несправедливо!

– Такова уж доля женская, – промямлил Гарафеев без особой убежденности.

– Вот ты, мама, могла так жить, а я не хочу.

– Лизочка, но у нас было иначе, – улыбнулась Соня, – ну да, папа у нас на кухне, конечно, не перетрудился, но он всегда работал на полторы ставки, чтобы обеспечить нас с тобой. Когда ты маленькая была, он трудился фельдшером на «Скорой», и после института тоже – то там, то здесь. Папа за любую работу хватался, лишь бы мы с тобой не нуждались.

Гарафеев расплылся в улыбке. Он не думал, что Соня помнит об этом.

– А еще я никогда не критиковал мамину стряпню, – похвастался он.

– Да, ни разу в жизни.

– Ну а Вовка, козел…

– Что Вовка козел – это его дело, – перебил Гарафеев, – а ты за себя отвечай. Поверь старику-отцу, бессмысленно и непродуктивно думать о том, какие люди свиньи и как было бы хорошо, если бы они изменились. Все равно ты не найдешь такого мужика, который будет за тебя шуршать по дому, поэтому или приучайся сама, или живи до старости с папой и мамой.

– Не хочу я ему прислуживать.

– Ну да, понимаю, гораздо лучше, когда тебе мама прислуживает.

– Сейчас начинается у вас такое время, – мягко сказала Соня, – когда спадают первые восторги, то в голову приходит разумная и логичная мысль: раз меня любят, то должны делать то, что я хочу. Немножко больше я могу себе позволить, когда любим, ведь у меня есть волшебная палочка. В тяжелых случаях это приводит к тяжелым изматывающим отношениям по принципу раба и господина, но и у нормальных уравновешенных людей этот период неизбежен. Что я могу себе позволить? Где моя граница? Ведь не хочется прогадать и занять территорию меньше, чем мне готовы уступить. И так хочется, чтобы муж капитулировал, верно, Лиз?

– Ну в принципе…

– Конечно, хочется тебе. Только территория, за которую вы бьетесь, – общая. У вас один дом, одно королевство.

– Но я не собираюсь унижаться!

– И не надо. Только помни, что это не Вовка такой козел и не ты такая королева, а просто у вас наступила такая стадия в отношениях, через которую проходят все. Преодолеете – молодцы, а сдадитесь – можете так никогда и не узнать, что такое любовь.

– Так что мне делать?

– Помой посуду для начала, – буркнул Гарафеев и ушел в комнату.

Вскоре к нему присоединилась жена.

– Зачем ты так?

– А лучше давай будем с ней сюсюкаться, чтобы она только в пятьдесят лет очнулась одинокой бабой?

– Гар, можно и помягче с дочерью.

– Да уж некуда мягче. Мы ее растили, как принцессу, и вот результат.

– Нормальный результат. Вырос человек свободный, который не позволяет вытирать об себя ноги. Ну ведь она права, Гар! Нагрузка у обоих одинаковая, материальные вложения в семью – тоже, у Лизы даже на десять рублей больше, потому что она получает повышенную стипендию, и при этом она должна полностью обслуживать здорового мужика только потому, что она его жена. Не маразм ли это?

– А давай спросим у Вовкиной мамы. Наверняка у нее другое мнение по этому вопросу.

– Угу, диаметрально противоположное.

– Во всяком случае, спасибо, что ты не стала меня унижать.

Соня засмеялась:

– А что я должна была сказать? Ах, Лиза, посмотри, я двадцать лет терплю, значит, и ты мучайся?

– А я поверил, что ты действительно так думаешь.

Она погладила его по плечу:

– Ну, конечно, Гар. Знаешь, чем ближе мы к разводу, тем больше вспоминается хорошего.