Дарья Симонова - Черный телефон

Нет! Это Лялина трактовка. Это она чувствовала родственную душу в герое, а Штопин заклеймил его типичным содержантом, у которого никогда бы ничего не получилось с Холли, потому что она той же породы. Они оба нахлебники и не могут быть вместе, и автор пишет именно об этом, а Голливуду плевать на логику самой жизни, он качает бабло.

Ляля решила пойти окольным путем. Она вспомнила другие произведения любимого Трумена Капоте. «Другие голоса, другие комнаты», например! Штопин удивленно поднял бровь. Этого он не ожидал. А она продолжила, как ей близка именно эта трепетная и такая не похожая на брутально-витальные американские традиции линия, идущая от Фолкнера, от его «Шума и ярости»… а потом Стейнбек… Словом, аутисты, шизоиды, маргиналы — это цвет американской нации, вы меня понимаете?

И Штопин понял. И пригласил ее прогуляться по непристойной старухе Москве. С тех пор когда Ляля могла уйти из «Грина» пораньше, она выходила на бульвар, а там, за углом, было кафе, где ждал ее Семен. Он подбрасывал ей цитату — и она должна была сказать, чьи это слова.

— Мы — снежинки, летящие параллельно Земле…

И мир, все вокруг, еле заметно, незримо, но менялось! Но на этом литература заканчивалась, хотя оправдание героя «Завтрака у Тиффани» Ляле удалось. После третьей рюмки. Штопин пил порциями по сто. После трех заметно смягчался, и глаза его цвета паутины начинали блестеть медовой глазурью. Они сидели в кафе на двенадцатом этаже новомодного отеля. А в лифте он так ее сжал, что тело накрепко запомнило сладкий шок вэдэвэшного захвата. Ночью, во сне у Ляли случился сильнейший оргазм. Так у нее случалось только в юности, во времена первых любовных ошибок, которые с точки зрения телесных реакций были куда правильней канонических семейных хроник.

Ей тоже было чем развлечь чудовище. Например, когда они садились в машину, она зорко высматривала тех, кто едет в соседних авто, — кто подрезал, кто пропустил, а от кого следует держаться подальше. Штопин был на удивление беспечным ездоком. А Ляля чувствовала пульс чужих историй и знала, что автомобиль неразрывно связан с натурой владельца. Когда-то, еще до замужества, она училась водить, но машина у нее так и не случилась. А интерес остался.

Штопина развлекали эти этюды. А еще больше его развлекали… сплетни. Это Лялю не удивляло. Она давно знала, что неудовлетворенные мужчины — сплетники, почище дворовых ситцевых баб. Так она, словно товарке-секретарше, поведала Штопину о романе Лены Царевой и Ника, Таниного мужа. А также о том, как Нора Грантовна, мегера всех времен и народов, пыталась этот роман погасить. Своими странными методами. Нора была отрицательным героем, поэтому сплетничать о ней не было грехом — такую заповедь Ляля себе установила. Но эти смехотворные правила — не главное. Важно было понять эту нерядовую женщину.

— Разумеется, это всего лишь моя версия, — захлебывалась Ляля азартом исследования человеческой натуры. — Сначала Мегера Грантовна расположила к себе Лену. Внешне все выглядело естественно, но именно в результате этой дружбы Ленца, придерживавшаяся в одежде делового сексапила, стала вдруг носить мешковатые рюши, длинные юбки а-ля прогрессивная попадья… ей это совсем не шло! И она стала плаксивой… Ты скажешь, что роман с женатым мужчиной вполне может и сам по себе быть поводом для слез. О да! Только я наблюдала за Леной в самом начале этой интрижки. Я даже… восхищалась ею! Вот, думаю, образчик здорового отношения к жизни — романчик для поднятия тонуса. И никаких достоевских мук совести! Нет, поймите, я адюльтеры не одобряю, тем более в своем кругу, — кроме разве что состояния аффекта, когда измена — лекарство от потрясения. Например, когда ты сам узнал о неверности партнера… То есть это не выход, но простительно…

Штопин с нежнеющим сарказмом наблюдал, как Лионелла путалась в своей системе ценностей и запиналась об острые углы. И она постепенно понимала, что никакое он не чудовище, а банальный невротик-девиант. Такой же, как и все, кто на нее обращал внимание. Все, с кем она связывала свою жизнь. Но впредь Ляля будет умнее.

Оплакивала ли она Штопина? Конечно… как мужчину, укрепившего ее тайную ось превосходства. И как оригинала, доказавшего ей, а через нее всему ядовитому миру, что литература влияет на жизнь. Неброско, исподволь и целомудренно, но влияет, что бы там ни каркал сам Штопин. Ведь сама их любовная интрига — книжная! Чудовищный Семен доказал обратное тому, что с пеной у рта доказывал. Бумажные книги никуда не денутся, что бы там ни верещали техногенные кликуши. Потому что всегда будут люди, которые захотят потрогать текст руками. Это, извините, уже на генетическом уровне. Умрет бумага — умрут и все интересные истории, а без историй человек жить не может, он же не инфузория. Вот такой парадокс Семена Штопина, опровергнувшего самого себя. И потому закономерно, что он закончил свои дни в библиотеке. Его убил не человек, а стихия.

Теперь запретная любовь «зацементирована» смертью. Однажды вспыхнувшая в Ляле практичность заставила ее оставить улику. Семен подписал ей открытку с видами Гагры. Это была их игра в стилизации.

— Давай, как будто я сталинская пухлощекая брюнетка из 1950-х годов, а ты мой южный хахаль. Что бы ты написал мне на обратной стороне?

И Штопин написал. Ему надо отдать должное — он соблюдал правила игры.

Да, Штопина убила стихия. Догадка Ляли оказалась пророческой, что ей и предстояло узнать на следующий день. А нынешний день догорал в пламени ее возрожденного «Я». Пока не вернулся виноватый Санек. Ненавистный муж. И опять он своими кривыми, бугристыми, словно комья старого пластилина, губами выводил неловкие извинения. На самом деле просто проголодался. Он из тех, кто не желает жить один. Он предпочтет одиночеству даже совместную жизнь с теми, кого терпеть не может, если они ему готовят и убирают за ним.

И Лионелла собиралась быть непреклонной и продолжить собирать чемоданы. Она уже предупредила маму, что скоро будет у нее. А ребенка она переведет в другую школу. Она все продумала. Но Санек затронул в ней трусливого зверька — ту часть Лялиного «Я», за которой всегда было последнее слово. Она полагала, что трусишку убил ее гнев. Но просчиталась — зверек оказался очень живучим. Он был похож на Санька и тоже предпочитал одиночеству семейную жизнь с ненавистным ему индивидом. Только зверек был куда менее требователен. Он питался иллюзиями.

Так бесславно, бескровно и быстро увял Лялин бунт. Они вместе посмотрели детектив. Санек уплетал ужин, а потом, как всегда, доедал маринованные огурцы из банки. Ляля, как брелком с ключами, поигрывала воображением и представляла, например, что один огурец отравленный. Вот сейчас Санек откусит, и все закончится.