Борис Воробьев - Искатель, 2019 № 02

— Понятно.

— А вам, Юрий Иванович?

— Да, понятно. — И повторил: — Оставить Сергея Павловича в деревне у Шаасов, а хозяина привезти к вам.

— Вот и чудненько, жду вас.

Когда Лану Шаас вылез из автомобиля, Аркадий Аркадьевич им залюбовался. Стройный, высокий мужчина, издалека казалось, не разменявший и третьего десятка. Короткие темные волосы, аккуратные маленькие усики под прямым греческим носом, полоска алых чувствительных губ и глаза чистого небесного цвета. Хотя, когда он подошел ближе, сразу стали заметны и морщины, пересекавшие прямой лоб и глубоко впившиеся в уголки глаз, и бледность щек — то ли от волнения, толи по иной причине.

— Доброе утро, — поздоровался первым Кирпичников. — Вы Лану Шаас?

— Совершенно верно, — медленно произнес привезенный из Кохалы на русском языке с акцентом.

— Вы говорите по-русски? — поинтересовался начальник уголовного розыска.

— Немножко, — ответил Лану, — я выучил язык на фронте.

— Хорошо. Значит, нам не понадобится переводчик?

— Думаю, да. Не понадобится.

Во дворе под навесом стоял грубо сколоченный стол с двумя такими же скамьями.

— Юрий Иванович, мы с Лану присядем за тот стол, а вас я попрошу распорядиться, чтобы нам принесли, если можно, горячего чаю. Вы не против? — Кирпичников обратился к Лану.

— Отнюдь, — ответил не свойственным для изучавших русский язык людей словом Шаас.

— Вот и замечательно. — И Аркадий Аркадьевич указал рукой на скамью: — Прошу.

Когда уселись друг напротив друга и положили, как в зеркале, руки на стол, Кирпичников произнес:

— Надеюсь, вам не надо объяснять, почему вы здесь?

— Я не совсем дурак, — на непроницаемом лице Шааса мелькнула едва заметная тень беспокойства, — и понимаю, что в убийстве я — первый подозреваемый.

— Поясните, отчего такая уверенность?

— Видите ли, одно время я увлекся, — посмотрел в глаза Аркадию Аркадьевичу, проверяя, правильно произнес или нет, — Вену, и от этого увлечения родился Янис. И я вынужден теперь… — Он сбился, закусил верхнюю губу, вытер лоб и продолжил: — Был вынужден платить Вену на содержание мальчика.

— Вы считаете, что это достаточная причина вас подозревать? — Брови Кирпичникова поползли вверх.

— Так считает полиция.

— Сколько лет вы воевали? — Аркадий Аркадьевич перевел тему в другое русло.

— Три, — коротко ответил Лану.

— Где?

Шаас покачал головой и сдвинул брови.

— Всех мест не вспомнить. Тонул в польских болотах, падал с гор в Галиции, отступал до Петрограда.

— Довольно обширная территория.

— Да, дважды ранен, и оба раза пуля прошла, как это, Labi ja lxhki, сквозь.

— Навылет, — подсказал Кирпичников.

— Правильно, навылет.

— Случаем не встречали на фронте Каарла Грубера?

— Нет, я эстонцев редко встречал, не то что одно…

— Сельчан.

— Да, односельчан, — кивнул Лану.

— В каком году вы обзавелись семьей?

— Простите?

— С какого года вы женаты?

— Ах это… — Шаас задумался, потом посмотрел на начальника уголовного розыска: — Какое отношение имеет моя женитьба к убийству?

— Господин Шаас, — улыбнулся Аркадий Аркадьевич, — может быть, никакого, а может быть, прямое. Я вчера приехал в Эстонию и не знаю ваших взаимоотношений с женщинами, поэтому простите, если буду задавать не совсем корректные вопросы.

— Корректные — это как?

— Деликатные, обходительные, уважительные.

— Да, я понял, lahked.

— Наверное.

— Вы — полицейский, — Лану развел руки в стороны, — ваше право.

— Право — не право, но нам, приехавшим сюда, надо найти истину и преступника, забравшего шесть жизней.

— Я понимаю, служба.

— И это тоже. Так когда вы женились?

— За год до мировой войны.

— У вас есть дети?

Шаас провел пальцем по усам.

— Уже нет.

— Как это понимать?

— Был только сын Янис.

— Но ведь ходят слухи, что отцом Яниса был Айно?

Лану сверкнул глазами, сощурил их в узенькие щелки и отвел взгляд в сторону. Потом медленно и устало выдавил из себя:

— Я признал Яниса своим сыном.

— Хорошо. Вы часто навещали Яниса?

— Раз в два-три месяца. — И, увидев, что Кирпичников смотрит на него удивленно, пояснил: — Я приносил деньги Вену, чтобы она купила что-нибудь для сына. — У Шааса появилась в уголку левого глаза слеза, которую он смахнул так, чтобы начальник уголовного розыска не заметил.

— Как вы относились к мальчику?

— Я бы забрал его в свою семью, нам с Анитой Господь отказал в просьбе иметь детей, но старый Соостер был против.

— Вену хотела, чтобы вы взяли сына к себе?

— Да.

— А ваша жена?

— Она была не против.

— Почему был против Айно Соостер?

— Он просто сказал «нет». Если бы вы его знали, то поняли бы, что его «нет» невозможно сдвинуть с места.

— Хорошо. Как получилось так, что вы — женатый человек — увлеклись Вену?

— Не знаю, так получилось.

— Это было обоюдное желание?

— Вы хотите… нет, господин из Петрограда, нет, никакого насилия. Если вы это имели сказать.

— Ваша жена знала о связи с Вену?

— Вначале нет, потом… я сам ей сказал.

— Когда?

— Когда живот было не скрыть?

— И как отнеслась жена к такому факту?

— Плакала, боялась, что я выставлю ее за дверь.

— Скажите, господин Шаас, где вы были в ночь с тридцать первого марта на первое апреля?

Громов остался в деревне Кохала с переводчиком Тыну, молодым парнем, старавшимся оставаться в тени из-за скромности. Когда переводил, краснел чуть ли не до корней волос. Ему казалось, что говорит не так, переводит не очень хорошо, да и вообще не его это дело ходить с петроградскими сыщиками и задавать порой не очень приятные вопросы гражданам своей страны.

— Вот что, любезный Тыну, сегодня нам предстоит несколько встреч. Только прошу тебя, не надо тушеваться…

— Что такое «тушеваться»?

— Дорогой мой, надо иногда для разговорной практики читать книги русских писателей на языке оригинала. Слово «тушеваться» придумал Федор Михайлович. — Увидев непонимающий взгляд эстонца, пояснил: — Был у нас такой писатель — Достоевский…

— Знаю его, — перебил обрадовавшийся Тыну.

— Знаешь — это хорошо. А вот «тушеваться» — это стесняться, что ли, робеть, конфузиться.

— Понял, — сказал серьезным тоном эстонец, не поняв последнего слова. — С кем предстоит первая встреча?

— Видимо, с женой Лану Шааса.

— С Анитой, — покачал головой Тыну.

— Значит, с Анитой Шаас. Веди, проводник, — Сергей Павлович подтолкнул в плечо спутника.

Анита встретила гостей настороженно, в серых глазах то и дело мелькали искорки неподдельного испуга — то ли за мужа, толи за себя, то ли по совсем иной причине. Она постоянно пыталась поправить выбившийся из-под платка локон волос, но с какой-то неуклюжестью. Стройная фигура выдавала в ней еще молодую женщину, хотя и погрязшую в домашнем хозяйстве. Лицо со следами раннего увядания пересекали неглубокие морщинки, сгрудившиеся у уголков глаз и губ.