Криста Бернут - Тогда ты молчал

— Расскажите мне что-нибудь о вашем детстве.

Это была уже третья попытка, в этот раз удачная, может, потому что она не упомянула имени Плессена.

— Что же вы хотите знать? — спросила Хельга Кайзер, будто с трудом соображая, что от нее требуется, хотя прекрасно понимала, о чем и, прежде всего, о ком шла речь, однако Мона решила, что пусть все идет, как идет, и не стала уточнять.

— Все, — ответила Мона. — Где и как вы жили? Каким было ваше детство?

— И чем вам поможет то, что вы узнаете об этом?

— Пока что не могу сказать. Я разберусь потом, когда прослушаю эти записи.

— Я этого не понимаю. Вы предприняли такую дальнюю поездку, чтобы я рассказывала вам истории незапамятных времен?

К счастью, Мона вовремя поняла, что эта перебранка была, что называется, отступлением с боем. Что эту старуху на самом деле просто распирало от желания говорить о себе. Она уже много лет жила тут в одиночестве, и наконец-то появился кто-то, желающий что-нибудь узнать о ней. Не успела Мона подумать это, как до нее дошло и все остальное. Все и всегда интересовались только Фабианом. И никто — маленькой Хельгой. Так что придется идти в обход, используя тему «Хельга», чтобы добраться до цели ее расспросов и получить информацию о Фабиане. Обходные дороги ведут к потери времени, но уже ничего нельзя было изменить.

— Как вам жилось в детстве?

И Хельга Кайзер действительно клюнула на ее уловку. Она откинулась на спинку софы и начала рассказывать: о бедном селении под Бранденбургом, называвшимся Лестин, где они выращивали овощи и держали кур, двух коров и, таким образом, более-менее неплохо жили. О своем отце, попавшем на войну, и о матери, которой самой пришлось обеспечивать семью.

— Сколько вас было — я имею в виду — сколько детей?

Короткое молчание. Потом ответ:

— Только двое. Фабиан и я.

Только двое детей. Сравнительно мало для двадцатых — тридцатых годов двадцатого века. Но может, были выкидыши, может, кто-то умер в первые годы жизни от распространенных тогда заболеваний, вылечить которые можно было только с помощью антибиотиков. Мона подумала, что все это несущественно для расследования.

— Как долго вы жили в этом селении?

— Почти что до конца войны. Затем пришло извещение о смерти моего отца.

— А отчего?..

— Он погиб. В России. Незадолго до конца войны. Затем мы… Затем нам всем пришлось уйти.

— Уйти? Куда?

— Все равно, куда, — старуха насмешливо посмотрела на нее. — Русские наступали. Они уже были в Восточной Пруссии и вели себя там как дикари. Говорили, что в некоторых селениях они поубивали всех. Всех подряд, понимаете? Некоторых повесили, некоторых прибили гвоздями к воротам сараев.

— Откуда вы об этом узнали?

— Это знали все. Появлялись беженцы из Восточной Пруссии, а такие слухи распространяются сами по себе. Все, у кого было хоть немного ума, бросились бежать.

— Куда?

— Ну, побросали на деревянные повозки все пожитки и отправились на Запад. Вы что, никогда не слышали о колоннах беженцев?

— Так что, вся семья отправилась…

— Да, конечно же! — Хельга Кайзер злобно взглянула на нее, и Мона была потрясена внезапной агрессией, прозвучавшей в ее голосе.

— Ну да. И…

— Вы же понятия не имеете, что тогда творилось! Был январь, стояла самая холодная зима за последние годы. Все дороги были забиты, ни пройти, ни проехать. Вермахт [24] Название армии гитлеровской Германии. заблокировал дороги, мы целыми днями не могли двинуться ни вперед, ни назад. Вокруг полуголодные солдаты. А по обеим сторонам дороги — трупы погибших от воздушных налетов! Грудные младенцы замерзали от холода, их невозможно было похоронить, они лежали тут же, кучей, как куклы! Глубокий снег, в котором застревали колеса!

— Да, это, конечно…

— Ах, оставьте! Вы себе этого даже представить не можете! Тогда… тогда действовали совсем иные законы, тогда…

— Да? Какие же законы тогда действовали?

И тут произошло что-то странное. Старуха приподнялась, ее глаза сверкали, лицо напряглось так, что разгладились все морщины, и Мона ясно представила, какой была тогда Хельга Кайзер, — молодой энергичной женщиной с широким лбом и резко очерченным подбородком. Но вдруг видение исчезло. Хельга глухим голосом сказала:

— Законы джунглей. Каждый против каждого. Это было тогда нормальным.

Затем она села на свое место, как-то сразу ушла в себя, и вдруг снова стала старой, смертельно больной женщиной.

Мона не сдавалась, пока что не сдавалась:

— И как сказались эти законы на вашей жизни? Я имею в виду вас, вашу семью.

Мона специально не упоминала имени Плессена.

— А, это… Вы все равно не поймете. И это к делу не относится.

— Ну почему же! Ответьте мне, пожалуйста.

— Это не ваше дело.

— Прошу вас. Это может оказаться важным.

— Нет, — и усталым, безжизненным тоном добавила: — Прошу вас, оставьте меня сейчас в покое.

Да, тогда что-то случилось, и, возможно, очень важное. Проклятье! Мона отбросила всякую осторожность:

— Я оставлю вас в покое, если вы расскажете больше о вашем брате.

— Боже мой…

— Фрау Кайзер! Произошло два убийства, и может случиться третье, и очередной жертвой можете стать вы! Вы меня поняли? Пожалуйста, сейчас же расскажите все, что знаете. Иначе мы не сможем защитить вас!

Пару секунд Моне казалось, что старуха у нее в руках. Однако затем она увидела насмешливую отстраненную улыбку:

— Меня этим не напугаешь. Я за жизнь не держусь. Больше не держусь. Просто она не стоит этого.

— Да, многие так думают. А потом…

— Как вы сказали, умерли жертвы?

Мона, на самом деле, этого не говорила, но это не было тайной, в конце концов, об этом писали все газеты.

— Героин. Смертельная доза.

— Героин, — задумчиво промолвила Хельга. — Разве это не прекрасная смерть? Ласковая и приятная?

Мона, ничего не понимая, посмотрела на нее. Через открытую дверь террасы ворвался первый порыв холодного ветра — предвестника грозы.

— Все же лучше, чем рак, вы не находите?

Мона моментально все поняла:

— Вы больны?

— Да. И у меня, собственно говоря, нет желания закончить свою жизнь на больничной койке.

А потом она рассказала еще кое-что, но о Фабиане Плессене Мона ничего нового не услышала. Семья Плессенов так и не добралась до Запада и после длительных блужданий нашла пристанище у каких-то дальних родственников в «неправильной» части столицы, потому что в «правильной» части у них не было знакомых. Хельга Кайзер долго рассуждала об этих родственниках, с которыми она явно была не в ладах, и Мона с трудом сдерживала зевоту. В конце концов она еще раз попыталась осведомиться о судьбе Фабиана.

— Ах да, Фабиан. Он вскоре, задолго до строительства Берлинской стены, смылся на Запад, начал изучать там философию и прекратил всякие контакты со своей семьей.