Криста Бернут - Тогда ты молчал

Мона замолчала. Она припомнила свою догадку, и сейчас ей казалось вполне вероятным, что преступник мог быть родственником своей последней жертвы. Может быть, один из внуков? Особо заботливой бабушкой, судя по всему, Хельга Кайзер не была. По словам Фишера, не было никаких доказательств того, что она после смерти сына поддерживала контакты с его женой и детьми. Никаких полученных ею писем, ничего. Придется проверить ее телефонные звонки за последние месяцы, но Мона не верила, что это что-то даст.

Почему она была такой? Такой холодной и неприступной по отношению к своей семье? Или стала такой, как только умер сын?

Мона встала и тщательно собрала письма. Фишер тоже поднялся и провел рукой по своим коротко стриженым волосам. У него был не совсем уверенный вид, когда он спросил:

— И что теперь?

Мона, не сдерживаясь, зевнула, затем сказала:

— Надо возвращаться, и чем быстрее, тем лучше. Пусть нас кто-нибудь отвезет на аэродром, а там мы воспользуемся вертолетом.

— А Мартин?

— Говорят, Мартин нетранспортабелен. Он пока останется здесь. Мы по дороге заедем в клинику, чтобы узнать, как он себя чувствует. Я сообщу его жене.

— О’кей.

— Ты организуешь вертолет?

— Да.

Фишер исчез в гостиной, и вскоре она услышала, как он говорит по телефону.

Мона облокотилась на подоконник открытого окна в кухне. Щебетание птиц, казалось, становилось все сильнее, а горизонт окрасился в красноватый цвет. Небо было безоблачным, и, насколько она могла судить, после короткого интермеццо дождя день снова обещал быть жарким. Летний перерыв закончился. Мона взяла свой мобильный телефон и принялась разыскивать в его памяти номер домашнего телефона Бергхаммера. Она знала жену Бергхаммера и знала, что разговор с ней будет нелегким. Но это необходимо было сделать, и не стоило слишком много размышлять над тем, что она ей скажет. Так будет лучше для всех.

Мальчик, на удивление, быстро поправился после своей первой попытки самоубийства. Он и на самом деле уже вечером того же дня в клинике не мог вспомнить, почему он, собственно, хотел убить себя. Но это не значило, что он был благодарен своей судьбе (в образе матери, нашедшей его в ванной, куда она отправилась помочиться). Скорее всего, он принял без эмоций тот факт, что он теперь и дальше будет оставаться на этом свете, а раз уж так получилось, то он теперь будет строить жизнь по своему разумению. На следующий день его пришла проведать Бена, узнавшая, что у него «произошел срыв». Ему было крайне неприятно ее присутствие, а поскольку в этой ситуации он не мог никуда деться, то он нашел спасение в натренированной вежливости, которая быстро свела на нет все попытки Бены найти подход к нему. Через полчаса она попрощалась с ним, печальная и совершенно растерянная, и это был их последний разговор.

Прошло несколько месяцев, в течение которых не случилось ничего существенного. Осень и зима оказались не особенно холодными, но такими дождливыми, что дальнейшие попытки прекратились сами по себе. И без того смерть маленькой девочки обросла такими слухами, что официальные инстанции были вынуждены опубликовать хотя и выдержанное в очень общих тонах, но все же явное предостережение от убийц и извращенцев. В этих советах хотя и было мало пользы для потенциальных жертв (например, каждый мог додуматься и сам избегать безлюдных мест), но, в любом случае, мальчику в будущем придется быть поосторожнее.

Итак, он проводил свободное время в основном в своей комнате, лежа на кровати и предаваясь фантазиям. То факт, что теперь и другие люди, по крайней мере, теоретически знали, что среди них живет кто-то чужой и опасный, с одной стороны, пугал мальчика, а с другой — льстил его самолюбию. Щекотливое положение: теперь он воспринимал себя как искатель приключений, находящийся в рискованной экспедиции. Единственное, чего ему сейчас не хватало, так это цели. Все искатели приключений — все равно, шли они пешком к Южному полюсу или путешествовали по диким джунглям Африки — делали это не просто так. У них у всех была цель, по крайней мере, они хотели что-то узнать о местах, где им приходилось бывать, о пределах своих возможностей.

Он же убил маленькую девочку. Вернее, он не убил ее на самом деле, но без него она бы еще жила, это было фактом. Другие люди такого не делали, и это тоже было фактом. Почему именно он? Откуда у него эта склонность, которую другие могли истолковать, как извращение? Почему у него не возникло ни капли сочувствия, когда, например, его учительница русского языка дрожащим от слез голосом рассказывала классу об «ужасном преступлении, жертвой которого стала беззащитная маленькая девочка»?

Девочка относилась к «призракам», а в отношении «призраков» у него не было никаких чувств. И не только это. Он не верил, что у «призраков» бывают настоящие чувства. Они слишком часто и слишком много говорили об этом. « Ты всегда такой выдержанный , — сказала ему как-то Бена, когда они еще много общались, — словно ты ничего и никого не хочешь подпускать к себе. Расслабься, раскрепостись! Будь самим собой! » Самим собой? Мальчик ничего не ответил на это, лишь неопределенно усмехнулся, — так он всегда улыбался, уже год или два, когда нужно было скрыть свое настоящее «я», свою темную суть. В тот раз он понял по смущенному выражению ее лица, что это не помогло. Бену, единственного человека, который когда-либо что-то значил для него, он не смог ввести в заблуждение, обмануть, хотя она и не догадывалась, что на самом деле скрывалось в нем.

Однажды вечером его мать куда-то ушла. Она надела платье, не особенно хорошо сидевшее на ней, поскольку за последние годы мать сильно похудела. Все же в нем она выглядела лучше, чем в пузырившихся на коленях брюках и слишком широких футболках, в которых она обычно валялась на диване, держа бутылку в пределах досягаемости. Но сегодня она старательно красилась перед зеркалом в кухне, пока с улицы не донесся сигнал машины. Не прощаясь с мальчиком, молча сидевшим за кухонным столом и наблюдавшим за ней, она взяла свою сумочку и вышла из дома. Он инстинктивно почувствовал, что это первое за много лет настоящее свидание может многое изменить не только в жизни его матери. Он ощутил что-то похожее на легкую панику.

Он подошел к письменному столу своей матери, стоявшему в ее спальне, и методически начал обыскивать его, стараясь найти хоть какой-то намек на то, кем мог быть этот мужчина, очевидно намеревавшийся вторгнуться в их жизнь. Во время поисков он наткнулся в глубине ящика на толстую пачку писем. Он вытащил ее из ящика и, к своему разочарованию, обнаружил, что это — старые письма его бабушки, адресованные его отцу. Он бросил их на пол позади себя и еще с полчаса продолжал поиски, так и не найдя ничего интересного для себя.