Криста Бернут - Тогда ты молчал

Лучше всего — не двигаться. Он когда-то был на семинаре для полицейских, где учили тому, как справляться с ситуациями, «опасными для здоровья и жизни». В опасной ситуации, в которой он сейчас очутился, лучшим выходом было ничего не делать. Освободиться он не мог. Давид лежал на боку, прижавшись щекой к холодному каменному полу, и это была единственно возможная поза, поскольку руки у него были связаны за спиной. Ноги тоже были связаны, то есть он оказался полностью беззащитным. Он был не в состоянии сопротивляться. Главным для него сейчас должен стать отдых. Спать, а не думать, чтобы не создавать предпосылок для возникновения панических чувств. Давид закрыл глаза и попытался думать о Сэнди и Дэбби. Он изо всех сил пытался оживить в себе воспоминания о мирных и прекрасных моментах своей жизни с женой и дочерью. «Чего уж там, — подумал он с некоторым оттенком кладбищенского юмора, — все равно в последнее время было не так уж много таких моментов». Гораздо проще оказалось вспоминать о ссорах и многочасовом детском плаче, чем о любви и гармонии.

Ну и прекрасно, значит он будет думать об этом. Главное — отвлечься.

Но как только он принял такое решение, в памяти всплыли совершенно иные картины. Сэнди — молодая, светловолосая, красивая и безумно влюбленная в Давида — первая женщина, которая оказалась в состоянии уничтожить его запретное чувство к сестре. Сэнди, тактично закрывающая дверь в ванную, когда ее тошнило во время беременности, потому что она знала, что Давиду была противна ее постоянная рвота. Счастливая Сэнди с толстым животом на последнем месяце беременности, не подозревающая, что ее ожидает после родов.

Затем Дэбби. Дэбора. Давид хотел назвать ее Данаей, но Сэнди по какой-то причине — может, что-то предчувствовала — была против. Она и Даная находились не в очень хороших отношениях. В определенном смысле они всегда были соперницами. Давид закрыл глаза. Да, а почему ему нельзя сейчас думать о Данае? Ведь ему уже не надо подавлять в себе тоску по ней, он почти был уверен, что живым отсюда не выйдет. Никто не знал, где он сейчас. Его жена находилась у своих родителей, следовательно, скучать по нему не будет. На работу ему выходить только в понедельник вечером, значит, если он не ошибается, через три дня, а за это время он умрет здесь от жажды. Хорошо, если главный комиссар Зайлер заметит его отсутствие. Но вряд ли она объявит его в розыск. После их последнего телефонного разговора она, вероятно, думает, что у него не все в порядке с головой.

Он подумал, знает ли Фабиан Плессен, что он находится здесь. Сабина — его сообщница, или Фабиан — тоже ее жертва? Может, его вообще уже нет в живых? Так или иначе, Давид все равно этого никогда не узнает. Она определенно оставит его подыхать здесь. Он постепенно снова погрузился в полубессознательное состояние. Перед его внутренним взором появилась Даная, улыбнулась ему и сказала: « Оставь меня наконец в покое», но при этом она выглядела так соблазнительно, что Давид просто не в состоянии был выполнить ее просьбу. И вдруг она очутилась в его объятиях, как это часто бывало в его мечтах, теплая, пахучая, и снова было так прекрасно чувствовать, как ее тело прижимается к нему, а потом кто-то что-то прошептал ему на ухо, но это были не слова любви, а вопрос:

« Разве это очень неприлично — мечтать о запретной любви? »

Давид резко вздрогнул, и его тело тут же скорчилось от боли Ему казалось, что каждый квадратный сантиметр его кожи покрыт потом. Пот, пахнущий солью, ручьями стекал с него, обжигал глаза, намочил всю его одежду. Это был приступ лихорадки, вскоре его начало трясти от холода. Сейчас он полностью пришел в себя и понял, что у него высокая температура. Страшно хотелось пить: если никто его в ближайшее время не освободит, он умрет от жажды. Совершенно один, в этой воняющей затхлостью темноте. Представив это, он испытал дикий ужас, вызвавший выброс адреналина в кровь, что придало ему обманчивую бодрость. Чтобы использовать этот настрой, он начал тренироваться в целенаправленном оптимизме. Главный комиссар Зайлер не бросит его так просто в беде, наоборот. Как любой другой грамотный полицейский, она обеспокоится его внезапным исчезновением и приведет в действие все рычаги, чтобы разыскать его, потому что для любого здравомыслящего человека само собой разумеется, что его исчезновение определенно связано с расследуемым делом. Давид заметил, что ему стало немного лучше, и активно начал разрабатывать программу позитивного мышления, потому что это имело все же больше смысла, чем унизительное полусознательное существование и болтанка вверх-вниз на волнах подступающей тошноты.

Итак: не позже чем сегодня после обеда, в четыре часа, когда семинар официально закончится, она снова попытается позвонить ему. Затем спросит Фабиана, где он есть, выяснит, что в последний день он отсутствовал, затем… Давид задумался. Она приведет в движение весь полицейский аппарат. Эта формулировка так ему понравилась, что он мысленно повторил ее еще раз. «Привести в движение полицейский аппарат» — это звучало так, будто речь шла о хорошо смазанном, стопроцентно эффективном механизме, который срабатывает при первом нажатии на кнопку, что, правда, не совсем соответствовало его фактическому опыту, но выполнило свою задачу, подбодрив его Дело в том, что теперь не имело смысла спать и отключаться Слишком много покоя только ослабит его, а ему нужно быть сильным, чтобы оставаться живым как можно дольше. Нет, он не сдастся, он будет бороться до последнего вдоха, потому что только так он сможет выиграть.

Давид, несмотря на тесные путы, попытался двигать руками и ногами, чтобы они не онемели полностью. Ног он почти не чувствовал, поэтому попытался поочередно напрягать и расслаблять хотя бы пальцы ног. После нескольких слабых попыток у него все же появился зуд в правой ноге. Руки, казалось, были в порядке. Он чувствовал все десять пальцев и даже мог шевелить ими без особых усилий. Это было уже хорошо. Хуже было то, что его сразу же стало ужасно тошнить. Он тут же затих. Никаких движений. Тихо и ритмично дышать через нос. Не допускать рвоты ни в коем случае.

Тошнота прошла, но головная боль стала почти невыносимой. Снова на лбу выступил пот, он снова ощутил себя измученным до смерти и очень одиноким. На глазах появились слезы — так жалко ему стало себя. Наверное, лучше всего было хотя бы мысленно попрощаться сейчас со всеми людьми, которые были ему дороги. Он подумал о родителях, об отце, потерявшем желание разговаривать, о запуганной матери. Каким счастливым он был в детстве, до тех пор пока его отец, вернее, его гордость, достоинство и любовь к жизни не оказались необратимо разрушенными и он не стал вымещать свою боль на семье. Даная…