Сара Воэн - Анатомия скандала

Послышался шелест перелистываемых страниц: присяжные, которых наконец попросили что-то сделать, с готовностью подчинились. Признаться, я очень удивилась, когда судья разрешил использовать эту статью — она совершенно не в интересах подсудимого, однако мне удалось доказать, что это важная улика, ибо именно статья вызвала гнев у Джеймса Уайтхауса и подтолкнула его к предполагаемому изнасилованию.

— Вот она! — Я подняла листок в левой руке и потрясла им, проверяя, все ли нашли. — Из утренней «Таймс» от тринадцатого октября, написана корреспондентом Марком Фицуильямом. Он пишет о влиянии новых законов против терроризма, но нас больше интересует та часть, которая начинается со второго параграфа, — как мы предполагаем, именно она вывела подсудимого из себя.

Я взглянула на Анджелу, но адвокатесса оставила мою реплику без комментариев, как мы и договорились на предварительных слушаниях: мы все согласились, что статья на редкость негативная. Я откашлялась.

— Позвольте, я начну… «Когда Джеймс Уайтхаус вошел в правительство, многие ожидали, что он станет „новой метлой“, которая выметет часть наиболее драконовских антитеррористических законов. Однако близкий друг премьер-министра и давний член его „кухонного“ кабинета превзошел своего предшественника в покушении на национальные гражданские свободы, точно член клуба „Либертены“, вознамерившийся разгромить оксфордский ресторанчик, перебив окна, обезобразив стены, залив ковры сотней бутылок шампанского. Даже в этом печально известном обеденном клубе Джеймс Уайтхаус выделялся своим неслыханным пренебрежением к владельцам и работникам подобных заведений. С какой стати ему обращать внимание на разгром, чужое недовольство и хлопоты по устранению хаоса, учиненного им и его дружками, если пачка полусотенных банкнот предлагает готовое решение? Рожденный с серебряной ложкой во рту, Джеймс Уайтхаус попросту не понимает, как его поведение сказывается на тех, чью жизнь он разрушает. Этот выпускник Итона вообще не задумывается о влиянии принятых антитеррористических законов на жизнь законопослушных мусульман, которых он так защищает».

Я помолчала.

— Вы сказали, он «немного нервничал»? А справедливым ли будет сказать, что статья его разозлила?

— Ваша честь… — Анджела встала, потому что это был наводящий вопрос.

— Простите, ваша светлость. — Я слегка поклонилась судье. — Я перефразирую. Свидетельница, не могли бы вы подробнее описать реакцию мистера Уайтхауса на эту статью?

— Он был зол, — подтвердила Оливия. Она задумалась, и я на секунду увидела перед собой молодую женщину, которой судьба сулила отличную карьеру, если бы не эти злосчастные отношения. — Он был резок, но вместе с тем будто искал поддержки. Он словно забыл о дистанции, которую сам же установил между нами, и хотел вернуть былую близость. Очевидно, статья его очень задела. Он казался уязвленным.

— Вы говорите — «статья его очень задела». Как вы это поняли?

— По языку тела. Джеймс держался скованно и очень прямо, как шомпол, и шел очень быстро — мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Обычно он отмахивался от критики, но тут, идя на совещание комиссии, все повторял фразы, которые задели его за живое.

— Простите, что прерываю вас: в какое время это было?

— Около четверти десятого. Обычно министр Уайтхаус появлялся на заседаниях перед самым началом, чтобы не разговаривать с «заднескамеечниками», если, конечно, это не входило в его планы. А в то утро ему как раз не хотелось ни с кем общаться. Когда он увидел, что члены комиссии собрались у пятнадцатой комнаты — кабинета Ллойда Джорджа — и проводили его взглядами, Джеймс сказал что-то вроде: «Сейчас я не могу этим заниматься» — и свернул по коридору в другую сторону.

— То есть в восточном направлении, к галерее прессы?

Присяжные опять зашуршали листками в своих папках.

— Да, совершенно верно.

Я назвала присяжным номер нужной карты — еще один коридор, ведущий от главной лестницы к месту преступления, фотоснимки которого тоже имелись в папках: невзрачный лифт с коричневым ковролином на полу.

— А что сделали вы, когда он свернул в другую сторону?

— Я пошла за ним.

— Вы пошли за ним? — Я замолчала, чтобы присутствующие осознали сказанное. Оливия как хорошая работница преданно поспешила за своим начальником-министром. — Он сказал: «Сейчас я не могу этим заниматься», свернул в другую сторону, и вы последовали за ним. — Я сочувственно наклонила голову вбок: — А вы помните, что он при этом говорил?

— Он что-то бормотал еле слышно, затем остановился у двери, ведущей на галерею для прессы и к лифту, повернулся ко мне и сказал: «Неужели я действительно неслыханно надменен? Ты тоже считаешь меня надменным?» — Задохнувшись, она замолчала, точно бегунья, побившая личный рекорд усилием воли, выложившись до конца. Ее щеки пылали, силы практически иссякли.

— И что вы сделали, когда он это сказал? — спросила я самым деловым тоном, углубившись в свою папку, будто ответ вовсе не был важен.

— Я сказала, что он бывает безжалостным, когда ему это нужно. Иногда даже жестоким.

— И как он отреагировал?

— Ему это не понравилось. «Жестоким? — переспросил он и добавил: — Мне очень жаль».

— И что вы ответили? — спросила я. Все в зале прекрасно понимали ее чувства: брошенная любовница, наконец услышавшая долгожданное извинение.

— Я сказала… — Голос Оливии дрогнул, но в зале суда было очень тихо: все напряженно ловили каждое слово. И прозвучало то, что могло все погубить. — Я сказала, что иногда надменность бывает неотразимо привлекательной.

Мы продолжали показания, которые можно было истолковать как неблагоприятные для свидетельницы. Из коридора от кабинета, где шло заседание специальной комиссии, Джеймс Уайтхаус прошел к галерее для прессы, остановился у лифта, нажал кнопку вызова и пропустил Оливию вперед.

— Что случилось потом?

— Мы поцеловались. Мы как бы столкнулись…

— Как это понимать — вы столкнулись?

— Мы одновременно двинулись навстречу друг другу.

— Одновременно двинулись друг к другу? Значит, между вами существовало сильное влечение, хотя он якобы порвал с вами — кажется, вы сказали именно так — всего за неделю до этого.

— Мы были в отношениях пять месяцев… Мы были любовниками. — Оливия посмотрела на меня с вызовом, и мне даже стало интересно, что она обо мне думает. Неужели она считает меня женщиной, не знающей непреодолимого сексуального влечения, слияния ртов, рук, ног, тел, когда весь мир уменьшается до двоих любящих, а в самые интимные моменты и вовсе исчезает?

Я улыбнулась, давая понять, чтобы она продолжала. Присяжным нужно это услышать, чтобы понять, как Оливия вообще попала в такую ситуацию. Пусть прочувствуют конфликт эмоций и поймут, что, несмотря на унизительный разрыв, Оливия не смогла остаться равнодушной, когда человек, которого она страстно любила, потянулся к ней с поцелуем.