Сара Воэн - Анатомия скандала

— Нельзя же разом отменить чувства, даже если вас бросили. По крайней мере, не за такой короткий срок… и не когда вам хочется продолжать, — договорила она. — Я вот не смогла. Меня по-прежнему тянуло к Джеймсу. Я все еще любила его.

— Вы можете описать тот поцелуй?

Сейчас я вынуждена быть бесцеремонной.

Оливия непонимающе взглянула на меня.

— Было ли это целомудренное соприкосновение краешками губ?

— Нет, — смутилась она.

Я улыбнулась.

— Ну а каким словом вы могли бы его описать?

Оливия явно сгорала от стыда.

— Кажется, это называется французским поцелуем.

— Французским?

— Ну страстным, глубоким. С языком.

— Значит, вы поцеловались с языком. А можете вы вспомнить, что произошло потом?

— Он начал трогать мое тело. Мои груди и ягодицы… — Оливия замолчала.

— А затем? — рискнула я.

— Затем он… Он… рванул мою блузку и запустил руку под лифчик… к груди…

Я сделала паузу, чтобы присутствующие в зале почувствовали это унижение, это примененное без раздумий насилие. Возможно, я кажусь бессердечной, заставляя Оливию переживать все заново, однако это не так: я все представляю даже чересчур живо и хочу, чтобы и присяжные поняли, что она пережила тогда и что чувствует сейчас.

— А можно изложить подробнее? Значит, он сжимал ваши груди и ягодицы, затем рванул вашу блузку, чтобы добраться до бюстгальтера. Он запустил руку под бюстгальтер?

— Да. — Оливия с трудом сдерживала слезы. — Он схватил меня за одну грудь — за левую, вынул из лифчика и начал целовать и кусать… — Она опустила подбородок, силясь проглотить ком в горле. — Он делал это довольно грубо.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать, что он оставил очень сильный… засос.

— Кажется, в результате у вас образовался синяк над левым соском?

Оливия кивнула, чуть не плача.

— У нас тут есть фотография, которую вы сделали на свой айфон через несколько дней. Посмотрите, пожалуйста, фотографию А в ваших папках, — попросила я присяжных, повернув к ним увеличенное до формата А4 изображение. На снимке был кровоподтек размером со сливу, два на три сантиметра, уже начавший желтеть по краям и коричневый в середине — не тот воспаленный красно-черный кровоподтек, которым он наверняка был сразу после случившегося.

— Если вы внимательно взглянете на левую часть синяка, — прежним деловитым тоном продолжала я, — то там можно заметить похожие на пунктир следы. Защита утверждает, что это обычное выцветание гематомы, но обвинение считает… — Здесь я на мгновение замолчала и едва заметно покачала головой. — Обвинение считает, что эти следы оставлены зубами.

Я ждала, когда жюри начнет охать, и оно меня не разочаровало. Несколько присяжных повернули головы к скамье подсудимых, а парень из Эссекса сверлил Джеймса Уайтхауса тяжелым взглядом темно-карих глаз.

— А где вы были, когда это случилось? — продолжала я, чтобы Оливия не теряла набранный темп.

— В лифте. Это тесная кабинка, обшитая деревом. В инструкции написано «Не больше шести человек», но это физически нереально. Я стояла спиной к стене, Джеймс встал передо мной, так что я оказалась зажата, как в ловушке. Я не могла бы из нее выскочить.

— Выскочить не могли, но вы же наверняка что-нибудь сделали?

— По-моему, я взвизгнула от шока и попыталась его оттолкнуть. Я сказала что-то вроде: «Мне больно». И еще: «Нет! Не здесь».

— Вы сказали — не здесь. Почему?

— Поцелуй в лифте — это одно. Это я нахожу волнующим. Но тут было совсем другое, слишком много — и слишком агрессивно. Джеймс, возможно, и хотел, чтобы укус получился страстным, но я опешила — мне было больно, раньше он так никогда не делал! И это было неуместно. Он вытащил мои груди из бюстгальтера и кусал их, когда надо было торопиться на заседание специальной комиссии! Этот лифт спускается из галереи для прессы в Нью-Пэлас-Ярд, где стоят машины министров. От него ведет короткий коридор к комнате специальной комиссии. В любую секунду кто угодно мог вызвать лифт и застать нас!

— Значит, будет справедливым сказать, что вы боялись быть обнаруженной?

— Да.

— И волновались, как бы не опоздать на совещание?

— Да, но не только. Я не знала, что Джеймс способен быть настолько напористым и бесцеремонным. Он будто не слышал меня и вел себя как одержимый.

— Вел себя как одержимый, — повторила я и сделала паузу. Репортеры сидели, уткнувшись в свои блокноты — заголовки и начало статей у них уже готовы. Судья что-то записывал черным «паркером». Дождавшись, когда замрут ручки, я продолжила: — Итак, что он сделал, когда вы сказали «Нет, не здесь» и попытались его оттолкнуть?

— Он проигнорировал мои слова и начал хватать меня за ягодицы и бедра. — Оливия замолчала.

Я чуть наклонила голову набок с самым сочувственным видом: ей придется откровенно рассказывать самые скабрезные подробности, но суд должен это услышать. Присяжные, почувствовав важность момента, подались вперед. Все понимали, что речь пойдет о самой сути, и то, что сейчас прозвучит, «моя ученая коллега» Анджела Риган будет с пеной у рта оспаривать и подвергать сомнению в ходе перекрестного допроса.

— Что же случилось потом?

— Он потянул мою юбку вверх, задрав ее до самой талии, и сунул руку мне между ног.

— Могу ли я просить вас быть точнее? Вы говорите, он сунул вам руку между ног…

— К моей вагине.

Я посчитала про себя до трех.

— Он сунул руку к вашей вагине. — Мой голос зазвучал мягче, тише, став нежным, как кашемир. Я сделала паузу, чтобы слова свидетельницы произвели нужный эффект на аудиторию. — Что произошло вслед за этим?

— Он взялся за мои колготки и трусы и… рванул их вниз. Помню, я услышала, как поехали колготки и рвется эластичная резинка на трусах…

— Позвольте, я вас здесь прерву: у нас есть фотография этих трусов, включенных в перечень вещественных доказательств. Взгляните, пожалуйста, на снимок Б в ваших папках, — обратилась я к присяжным. — Там хорошо видно разорванную резинку трусов.

Замелькали страницы. На фотографии — облачко черного кружева. Белье для любовника. Ажурная резинка и шов вверху разошлись, будто трусы стягивали в спешке. Эта улика не является неопровержимым доказательством: защита будет утверждать, что трусы были повреждены ранее, но во мне рождается горячее сочувствие к Оливии, которой и в страшном сне не снилось, что ее нижнее белье будут так внимательно рассматривать и даже распечатают в увеличенном масштабе. Она густо залилась румянцем. Но я продолжила, потому что дальше факты будут только жестче, а пережитое ею — хуже.

— Значит, он сдернул вниз ваши колготки и трусы, и что случилось потом?

— Он сунул пальцы — по-моему, указательный и средний — в… меня.