Брайан Эвенсон - Катализатор

– Может, и нет. Как вы смотрите на то, чтобы поработать на меня?

– На вас? Конечно же. – Йенси подумал, что не должен так легко соглашаться, и спросил: – А сколько я буду получать?

Капитан назвал сумму почти вдвое выше того, что Йенси зарабатывал перевальщиком.

– Вас очень хорошо отрекомендовал Свансон, а я доверяю его мнению. Но имейте в виду: старт сегодня.

Йенси сделал вид, что раздумывает, потом кивнул:

– В котором часу я должен быть на борту?

– Прямо сейчас. Мы уже на орбите и ждем только вас. В порту вас заберет шаттл. Собирайте вещи и отправляйтесь прямиком в порт. Не задерживайтесь – мы стартуем, как только вы окажетесь на «Эйбоне».

Йенси кивнул и отключил связь. Сделал глубокий вдох. Сегодня он на один шаг приблизился к встрече с братом.

Иштван не мог угадать заранее, когда мир вокруг начинал меняться. Бóльшую часть времени тот, другой мир находился глубоко в тени. Он воспринимался Иштваном как приглушенный шепот, словно кто-то пытался говорить с ним из дальнего далека. А затем внезапно в голове вспыхивала боль и снова опускалась пелена, и теперь уже мир, в котором существовала тюрьма для политических преступников, почти исчезал, а иной мир полностью вступал в свои права. Какой же мир был реальным? Может быть, оба? Или ни один из них? И с каждым разом, когда возвращалась привычная реальность, иной мир, казалось, отступал на меньшее расстояние, становился немного громче, немного реальнее.

Иштван не сомневался, что другие узники также начинают это чувствовать, хотя и не осознают, что именно с ними происходит. То, что вызывало у него приступы боли и набрасывало или, наоборот, отдергивало пелену, лишь осторожно дотрагивалось до их мозга, словно царапало содранную кожу. Люди становились нервными, дергаными, некоторые, похоже, испытывали проблемы с головой. Они все чаще злились, порой сами не понимали, что они говорят. Иштван больше не чувствовал себя неполноценным – теперь он видел то, чего не могли разглядеть остальные. И видел, как люди вокруг меняются, в то время как сами они ничего не замечали.

Он старался сохранять спокойствие. По ночам спал в своей камере, а когда утром раздавался сигнал к побудке и дверь автоматически отъезжала в сторону, выходил вместе со всеми, пытался поддерживать беседу и делал вид, будто он такой же, как и остальные узники. Однако у него никогда не получалось долго общаться с людьми, и он быстро терял нить разговора. Иштван знал, что отличается от них. Те трое заключенных, что сидели вместе с ним за обеденным столом в первый день, – Билл, Майкл и Уолдрон – относились к нему лучше других, Иштвана также тянуло к этой троице. Возможно, из-за их хорошего отношения, а может быть, просто потому, что они были первыми, кто с ним заговорил.

Иштван видел, как это нечто влияет на его новых товарищей, но влияет иначе. Когда Иштвану казалось, будто привычный мир отступает, Майкл, например, просто уходил в себя. Уолдрон делался нервным, перевозбужденным. А Билл начинал бубнить что-то себе под нос, и на его лице появлялась глупая улыбка. Так продолжалось до тех пор, пока привычный мир не возвращался и все они не становились более или менее такими же, как прежде. Но не совсем. Каждый раз путь назад казался чуть более далеким и они останавливались чуть раньше.

Вероятно, отчасти в этом была повинна сама атмосфера тюрьмы. Заключенные пользовались здесь некоторой свободой, но только в пределах одного круга, который опоясывало еще одно кольцо, где находились те, кто за ними наблюдал. Но было еще и третье, выйти за которое не могли ни одни ни другие. Иштван всю жизнь чувствовал, что кто-то невидимый постоянно следит за каждым его шагом, но прежде никто из окружающих ничего такого не замечал. Теперь Иштвану было немного спокойней: он знал, что и другие ощущают то же самое. И что они убедились в его правоте.

Шли недели, и с каждым разом явления иного мира для Иштвана делались все более яркими. Из пелены ослепительного света к нему приходили призраки прошлого и говорили с ним. Он не знал, почему это всегда были либо умершие люди, либо те, кого он считал мертвыми. Поначалу ему часто доводилось видеть лицо брата, а как-то раз даже явилось лицо одного из собратьев по заключению – выступающее из моря света, перечеркнутое белыми полосами. Что-то в этом лице было глубоко неправильным, и источник загадочных видений, похоже уловив беспокойство Иштвана, слегка подкорректировал изображение, чтобы мозгу было легче его воспринимать. Временами Иштван задумывался, почему ему легче видеть лица не живых, а мертвых, но ответа не находил. Он предполагал, что для большинства людей это, наоборот, стало бы тяжелым испытанием и не все смогли бы сохранить в такой ситуации рассудок. Ему же, вероятно, показывали мертвецов для того, чтобы легче было различить два мира, в которых он попеременно существовал: тюрьму и иной, новый мир.

Со временем световая пелена делалась менее яркой, зато новый мир приобретал объемность и расцвечивался красками. Лишь головные боли, от которых он страдал в такие минуты, и тот факт, что ему являлись лица только умерших людей, позволяли распознать, в каком из миров он сейчас находится. Одного Иштван понять не мог: почему он видит свою мать? Иштван не знал, умерла она или нет. Возможно, повторялась прежняя ситуация: лично для него она давно уже была мертва. Или же мать и в самом деле умерла и видение как раз и сообщает ему об этом, принимая ее облик и говоря ее голосом.

Но все чаще и чаще Иштвану являлось другое лицо. Оно медленно проявлялось из света и создавало мир вокруг себя – лицо Тима Фишера, политика, которого он застрелил. Фишер представал перед ним с раскуроченной головой и передвигался странной, неуклюжей походкой. Говорил он тем самым голосом, что и при жизни, хотя Иштван не мог понять, как такое возможно. Впрочем, происходило это очень странно: он просто повторял за Иштваном, не разделяя слова, словно не вполне понимал их смысл.

Например, Иштван произносил:

– Ты умер.

«Тыумер», – вторил голос Фишера. При этом из головы его сочилась кровь.

– Что ты хочешь мне сказать? – спрашивал Иштван и слышал в ответ те же самые слова.

Это напоминало кошмар, хотя и по-своему завораживающий.

«Как же мне понять его? Как заставить понять меня?»

Интервалы между явлениями иного мира становились все короче, а лица умерших глядели на Иштвана пристальнее, с совершенно очевидным, хотя и неясным интересом. Он обнаружил, что лица приближаются, когда он выстраивает в уме числовые ряды, создает из них различные узоры, чем занимался практически всю жизнь, еще с той поры, когда был ребенком. Чем эти упражнения привлекали призрачные лица, было непонятно.