Аркадий Гендер - Дотянуться до моря

Только не стерва я, и не сука, и не кручу тебе яйца, наслаждаясь, как ты корчишься от боли. Мне самой иногда кажется, что для того, чтобы сказать тебе «да», и делать-то порой ничего не надо, самой хочется, остается только рот открыть. Почему не говорю? Неужели непонятно?

Стыдно мне, стыдно, понимаешь? Я, конечно, очень тебе благодарна за то, что ты помогал мне тогда, а теперь фактически содержишь последние несколько лет. Но когда я даю себе труда задуматься над этой ситуацией, мне становится мерзко. От себя самой мерзко. Я — порядочная замужняя женщина, но порядочная я только с виду. При живом муже я принимаю деньги и подарки от другого мужчины и расплачиваюсь с ним натурой. Сейчас пишу это, и твое кольцо жжет мне палец. Не порядочная я женщина, и не одна из мифических стерв, с которыми ты меня сравнил, а просто бл…дь и шлюха. Если бы я хотя бы тебя любила — наверное, это была бы «отмаза стопудовая», как говорит молодежь. Но ты же знаешь, как у меня с этим делом тяжело все обстоит…

Ты скажешь — раньше меня это устраивало? Ну, не то, чтобы очень, и раньше было одно, теперь все по-другому. Да, перерыв подействовал. Когда я тебя увидела, я искренне обрадовалась, но потом начала думать, качаться, как ты говоришь. А последний раз… Честно — я напилась, а пьяная женщина — ты знаешь — «передку» не хозяйка. Я не должна была этого допускать. Хотя врать не буду, мне было хорошо. Ну, хотя бы расплатилась с тобой за Израиль. Хотя, Господи, что ж я говорю-то?! Да, такая я вот продажная сука…

Так что, нет мне оправданья, и надо с этим что-то делать. Я должна и, думаю, смогу. Ты хочешь, чтобы я определилась? Я давно пытаюсь, просто мне казалось до сих пор, что если я определюсь, то лучше никому от этого не станет. Затянула я все, правда, по дурости бабской, а если разобраться — по жадности… В общем спасибо тебе, Арсений Андреич, Сеня ты мой дорогой, за все и — не звони, не пиши, я после твоих звонков и писем болею. Получай свой покой!!!!»

Все было как-то смутно, туманно, неконкретно, но смысл, в общем, был понятен. Я молча сидел у экрана компьютера с открытым на нем Ивиным письмом и не знал, что сделать. Потом подтянул поближе клавиатуру и принялся за ответ.

«Ты велела не писать, но это письмо — последнее, уж как-нибудь осилишь. Спасибо, что все честно написала. Да, по большому счету, ты во всем права. Вот только знаешь — меня это совершенно, совершенно не устраивает!!!

Но… Не звонить и не писать постараюсь, честно. Буду пытаться найти в таком повороте дел положительные для себя аспекты. Постараюсь воспоминания о том времени, когда мы были вместе, из щемящих душу кошмаров превратить в розовые картинки, вызывающие легкую улыбку. Надеюсь, это у меня в конце концов получится.

Но ты — ты можешь позвонить в любое время в полной уверенности, что у меня, со мной в отношении тебя все по-прежнему.

Прощай, Ива! Или — до свидания, ведь умные люди говорят: «Никогда не говори «никогда».

Я сделал вид — сам перед собой сделал — что забыл об Иве. Поскольку я старался держать этот вид хорошо, строго, мне самому стало казаться, что у меня это получилось. Неконтролируемые всплытия в сознании ее образа уже не сопровождались такими стискивающими сердце адреналиновыми выплесками, да и сами такие пришествия призраков прошлого становились все реже. Я жил густой, кипучей, полноценной жизнью — много и прибыльно работал, радовался успехам жены, решал проблемы оболтуса-сына. Нашел себя в увлечении винами — это оказался целый мир, так же далекий от традиционной нашей культуры пития (вернее, напивательства), как мало напоминает пребывание в президентском люксе «Мариотта» быт эвенкийской яранги — и там и там живут люди, но нюансы! Во временно освободившееся место в моей душе поселилась молодая девушка по имени Полина — невысокая, темненькая, совершенно непохожая на Иву и удивительно напоминающая, как ни странно, Марину. Она была провинциалкой из Владимира, работала в одном второразрядном издательстве и училась на заочном на журналиста. Я помогал ей — больше советами, немного материально, но когда ее издательство схлопнулось, воспользовавшись мамиными старыми связями, я устроил Полину в «Известия». После этого во взгляде девушки, и до того стеснявшаяся называть меня на «ты» даже в постели, я начал улавливать выражение индейцев майя, лицезреющих полное солнечное затмение. Это немного напрягало, но, по сути, было приятно. В постели она беспрекословно выполняла все мои прихоти, при этом сама визжа от удовольствия. Я ощущал к ней немного отцовскую нежность, некую ответственность за ее будущее, и мне это нравилось. Так прошло года полтора. Наверное, я на самом деле начал забывать Иву. Не знаю, сколько времени у меня ушло бы на полное излечение, но она позвонила раньше.

Я ехал в машине и ответил на звонок нажатием кнопки на руле, не посмотрев на входящий номер.

— Это я, — раздался в динамике голос Ивы. — Привет. Помнишь, ты разрешил звонить, если… если что.

У меня перехватило дыхание, я нервно вильнул рулем и чуть не влетел в дорогостоящий полированный бок едущего рядом «Бентли». Прежде, чем продолжить разговор, разумнее было остановиться.

— Да, да, Ива, привет! — не без труда обуздывая дыхание, сказал я. — Конечно, рад тебя слышать. Что-то случилось?

— Можно и так сказать, — загадочно ответила Ива. — Мы можем встретиться?

— К-конечно! — отчего-то заикаясь, воскликнул я. — Когда, где?

— Я как обычно, до шести, — сказала она. — Значит, в семь, правильно? А где? Ты помнишь место, где мы встречались последний раз?

Да, конечно, я помнил этот уютный ресторанчик на Страстном бульваре.

— Нет, — поправила меня Ива. — Я не хочу есть. Я мела в виду место, где мы были… после. Оно еще функционирует?

Мне показалось, что у меня в брюках произошла вспышка, подобная той, когда горящую спичку подносят к открытой уже секунд пять газовой конфорке.

— Честно говоря, не знаю, — соврал я. — Но чего бы ему, собственно, не функционировать?

— Тогда в семь у метро? — уточнила Ива. — До встречи. Целую!

Я с трудом дождался семи. Когда Ива появилась из подземного перехода, я не сразу узнал ее. То есть, ее рост, стать, ноги, чудесные светлые волосы не узнать было невозможно, но что-то в ее облике стало новым, иным. Она вся была в розовом и сером, и это сочетание цветов делало ее совершенно неотразимой, но не это в первую очередь привлекало внимание. И только в машине я разглядел, что ее лицо еще больше, чем прежде, осунулось, еще ближе к жесткой вертикальной складке на лбу сошлись брови, еще ниже опустились уголки губ. Мы сказали друг другу: «Привет!», и всю дорогу до приюта любовных утех больше не произнесли ни слова.

Все та же администраторша с понятливой и не совсем целомудренной улыбкой на губах протянула мне ключи. И номер оказался тот же, с шестом и цепями у изголовья кровати. Я запер за нами дверь.