Екатерина Лесина - Разбитое сердце королевы Марго

Наверное, если бы не упрямство Маргариты, не ее слезы, матушка не стала бы спешить со свадьбой.

И не выбрала бы Генриха…

Матушка всегда недолюбливала Жанну д’Альбре, королеву Наваррскую, каковую именовала наглою выскочкой. Та платила столь же искренней нелюбовью, не способная ни понять, ни простить измены драгоценного своего супруга, которого Жанна обожала… а он, мало того, что предпочел ей какую-то девицу из окружения Екатерины, так еще и от веры своей отрекся, что для Жанны было вовсе невозможно. И пусть не имела она ни сил, ни возможностей отомстить изменнику, как и самой Екатерине, что сделала бы с куда большей охотой, но и смириться Жанна не могла.

О смирении Жанна предпочитала рассказывать другим.

К ней же самой тянулись гугеноты и просто изменники, недовольные правлением Екатерины. И разлад усиливался…

Они встречались, две женщины, разительно непохожие друг на друга внешне. Худая до изнеможения, блеклая Жанна, которая походила на всех святых мучениц разом, и низенькая пышнотелая Екатерина. Они улыбались друг другу, заверяя в вечной дружбе, и уязвляли словами, не имея причинить иного вреда.

И Жанна мечтала о дне, когда сил ее будет довольно, чтобы изничтожить и Екатерину, и всех католиков. Екатерина думала о том же, правда, уже касаемо самой королевы Наваррской и драгоценного ее сынка, как и всех еретиков-гугенотов…

Впрочем, Маргарита мало задумывалась о том. Политика вообще представлялась ей делом крайне скучным, запутанным. Да и хватало ей малого, любви де Гиза, который продолжал говорить о ней, пусть и дарил эту любовь не одной Маргарите, впрочем, и она сама не была верна ему.

Верность – почти так же сложно, как и политика…

– Мне жаль это говорить, – произнес он однажды голосом, преисполненным печали, – однако ваша матушка настаивает на моем браке…

– С кем?

Сердце заледенело, впрочем, ненадолго. Уж очень было оно непостоянным, это сердце, и Маргарита привыкла к переменчивому нраву его.

– Разве это имеет значение? Не с тобой, душа моя…

Маргарита вздохнула, она все еще надеялась, что матушка образумится. Гизы богаты, едва ли не более богаты, чем сама королевская семья. Знатны.

И связи их бессчетны… и разве этого недостаточно?

– Мне придется уехать. – Генрих поцеловал руку Маргариты. – Но и в отъезде я буду помнить о вас… я буду помнить о вас вечно.

Солгал.

Но тогда Маргарита искренне поверила, что слова его – правда. И разве не так надлежит делать, когда злая судьба в лице матушки-королевы разлучает возлюбленных?

– Я тоже буду помнить о вас, – пообещала она, почти не сомневаясь, что сдержит обещание.

А в скором времени, когда де Гиз и вправду покинул королевский двор, Екатерина, призвав дочь к себе, объявила собственную волю.

– Он же… он… – Маргарита была удивлена, поскольку, пусть дорогой Эркюль и говорил о возможности этого брака, но она не верила.

Уж слишком сильна была ненависть матушки к Жанне.

Вдовствующая королева, которая терпеть не могла, когда ей перечили, нахмурилась.

– Он не католик! – Маргарита сложила руки на груди. – Матушка… вы же не хотите, чтобы я изменила вере своих отцов… чтобы душа моя была проклята…

К будущей свекрови своей, которая, говоря по правде, внушала Маргарите несказанный ужас одним своим видом, она обратилась куда как вежливей.

– Я согласна и буду повиноваться супругу и его матери в разумных вещах. – Маргарита склонила голову, признавая над собой власть этой некрасивой, до срока постаревшей женщины с пылающим взором. – Но не изменю веры, в которой была воспитана, даже если мой муж станет монархом всего мира…

Жанна была недовольна.

– Жена должна следовать за мужем…

Она ведь последовала за своим, покинув скалистую и такую безопасную Наварру, дабы прибыть в Париж, где годы провела почетною гостьей Екатерины. И о том гостеприимстве не забыла.

– Нет. – Маргарите удалось выдержать взгляд темных глаз, столь ярких, что почудилось, будто пылает в них адское пламя.

А в то, что все гугеноты являются если не демонами, то пособниками сатаны, Маргарита верила почти искренне. Ведь недаром же ей столько о том твердили?

Однако выяснилось, что политическая целесообразность, как изволил выразиться дражайший братец, куда важней женских капризов.

И в апреле 1572 года, в Лувре, в обстановке весьма обыденной, напрочь лишенной торжественности, был подписан контракт о браке Маргариты и Генриха Наваррского.

Саму Маргариту о том известили и, протянув перо, велели поставить подпись под длинной бумагой. Прочесть не позволили, но братец был столь добр, что изволил озвучить самое важное.

В приданое Маргарите король выделил триста тысяч золотых экю, правда, отнюдь не из щедрости душевной. Он платил за отказ Маргариты от прав наследования отцу и матери.

– Ты же понимаешь, дорогая, – на людях Карл держался отстраненно, почти холодно, да и запретная связь успела его утомить, – что мы не можем оставить этому мошеннику ни малейшего шанса занять престол.

И руку поцеловал.

О престоле не думалось.

И о самом договоре…

Екатерина Медичи добавила к приданому беспутной дочери двести тысяч ливров, младшие братья по двадцать пять тысяч ливров каждый.

Маргарита честно пыталась вообразить себе этакую кучу денег, однако не преуспела… впрочем, деньги ее тогда волновали мало, куда больше заботило странное равнодушие к будущему супругу. И Маргарита искренне пыталась понять, что же с ним не так.

Был ли Генрих Наваррский красив?

Несомненно. Конечно, он уступал де Гизу, но все же был куда более привлекателен, чем многие мужчины. Высокий и стройный, гибкий, будто ивовый прут, он все же не вызывал в душе Маргариты ничего, кроме легкого отвращения при мысли, что вскоре ей предстоит разделить с этим человеком постель. Он, в свою очередь, не испытывал влечения к Маргарите, пусть красота ее вошла в пору расцвета, но Генриха она оставляла равнодушной.

– Вы прелестны, – говорил он, целуя руку, но и за словами, и за поцелуем ей виделось полнейшее равнодушие. Маргарита принимала комплименты с вежливою улыбкой…

Пожалуй, если бы остановилась она хоть на мгновенье, если бы дала себе труд задуматься о том, что ждет ее в будущем, то поняла бы: брак сей изначально был обречен на неудачу.

Но разве она желала думать о том?

Позже, оглядываясь на прошлое, Маргарита испытает огромное удивление: ей-то казалось, что она сама была и умна, и прозорлива, а вместе с тем она вела себя подобно мотыльку, живущему одним днем.