Барбара Вайн - Правила крови

Если Генри писал также Оливии Бато или Джимми Эшворт, эти письма пока не нашлись, но, как мне кажется, я начинаю понимать характер Нантера и склонен думать, что он не писал ни той, ни другой. Генри был последователем байроновской школы и согласился бы с утверждением, что «в судьбе мужчин любовь не основное» [25] «Дон Жуан», пер. Т. Гнедич. .

В тот вечер я не поехал домой к Стенли Фарроу, в Хаммерсмит. Мы с Джуд договорились поужинать в ресторане. По дороге домой я остановился, чтобы купить красные розы, — без всякой причины, просто потому, что Джуд их любит. В конечном итоге Стенли повторил свое приглашение. Похоже, он, как и многие его коллеги, легкомысленно относился к своей роли поддерживающего правительство пэра — приходил во время вопросов и исчезал до того, как нужно было голосовать, а иногда не появлялся совсем. Естественно, он мог присутствовать в те несколько дней, когда меня не было. Мы снова столкнулись уже ближе к концу февраля. Я пил чай в баре, когда он подошел ко мне и сказал, что Ви «умирает» от желания со мной встретиться, и пригласил нас с женой на ужин. Я так путано отказывался, что у него, наверное, сложилось впечатление, что у меня крайне неудачный брак и мы с Джуд живем каждый своей жизнью. В конечном счете я согласился прийти один, но не на ужин, а просто пропустить по стаканчику.

В тот день я получил посылку с письмами, которые Генри писал Барнабасу Коучу. Меня немного шокировало, что их владелец отважился отправить их почтой, даже заказной посылкой. Отправитель, миссис Дебора Коуч, вдова правнука друга Генри, не знала, что Генри снимал копии со всех своих писем. После смерти мужа она нашла аккуратно упакованную пачку, завернутую в газетные листы («Таймс», август 1906 года), когда наводила порядок на чердаке в старом доме приходского священника, где они жили. Из сотен писем Генри принадлежала всего дюжина. Коуч вел обширную переписку и, по всей видимости, сохранял всю полученную корреспонденцию, приказав — по словам миссис Коуч — своей незамужней дочери «сохранить их все, иначе, клянусь Богом, я вернусь и не дам тебе покоя». Это очень странно, но я часто замечаю, как расстраивает подобная угроза в высшей степени рациональных людей.

Я приехал в Палату лордов около четырех, встретился со Стенли, и приблизительно в половине шестого мы отправились к нему домой, на Куин-Кэролайн-гроув. Леди Фарроу оказалась такой, какой я представлял Лауру Кимбелл, — круглой, седоволосой, по-матерински заботливой. Может, это ее я имел в виду? Она помогла Стенли снять пальто и помогла бы мне тоже, если бы я позволил. Мы прошли в гостиную, отделка и мебель которой явно свидетельствовали о вкусах покойной миссис Фарроу. Очевидно, именно она была первой обладательницей буфета и обеденного стола из беленого дуба, «каминных» кресел и настольных ламп с мраморными девушками, обнаженными, но бесстрастно целомудренными, держащими в вытянутых руках пергаментные абажуры. Ее невидимое присутствие было почти осязаемым. Я вспомнил слова одной заботливой подруги, сказанные моей матери после смерти отца: «Он не ушел, Соня. Он здесь, с тобой, в этой комнате». Миссис Фарроу была в гостиной, вместе со своим сыном и невесткой. Вскоре выяснилось, что мысли леди Фарроу — или, если хотите, ее душа и сердце — заняты не только свекровью, но и матерью свекрови, причем обе женщины причудливым образом соединились, переплелись друг с другом, образовав единого матриарха семьи.

Стенли достал херес. Вино не предлагали, оно просто появилось, этот самый невкусный (на мой взгляд) херес, бледный, как совиньон; создается впечатление, что он должен быть сухим, но первый же глоток неприятно поражает какой-то липкой сладостью. Я пытался скрыть свое удивление. Вместе с хрустящим печеньем на стол были выложены фотографии. Биограф вроде меня, который обращается за помощью ко всем мыслимым источникам, вскоре оказывается заваленным фотографиями. Но я не жалуюсь. Мне очень помогает, если в памяти хранится образ человека, о котором я пишу, — а еще лучше, когда эти лица лежат передо мной, на письменном столе. Мне еще раз продемонстрировали Оливию в тунике, в которую обычно задрапированы классические статуи, с маленькой дочерью на руках. На других снимках, новых для меня, запечатлена Оливия во время свадьбы, Оливия с сыновьями, снова Оливия с дочерью, но уже лет пяти, в том же году, что Сарджент написал ее портрет.

— Как ее звали? — спросил я.

— Вайолет, — сказала леди Фарроу. — Вайолет — так же, как и меня. Чудесное имя, вам не кажется? Она была такой милой женщиной. Именно она познакомила нас со Стенли; я была ее самой близкой подругой, так что наша встреча была предначертана судьбой.

Значит, эти двое женаты всего пятнадцать лет. Стенли избежал сиротской судьбы, потому что умирающая мать подыскала себе замену. Жену, которая, благодаря удаче или стечению обстоятельств, была ее тезкой.

Она словно прочла мои мысли.

— О, меня крестили не как Вайолет. Меня назвали Джин. Джин Смит. Но Стенли хотел, чтобы у меня было такое же имя, как у его матери, и теперь мне кажется, что меня всегда так звали. Я, если можно так выразиться, в гораздо большей степени Вайолет, чем Джин. Вторая Вайолет Фарроу, как я говорю.

Стенли, похоже, это нравилось. Он согласно улыбался. Леди Фарроу взяла фотографию, вздохнула и снова отложила.

— Ее жизнь была трагедией. Сначала это ужасное детство без матери, потом одинокая юность… Понимаете, Каспар не разрешал ей видеться с матерью. Он был таким жестоким человеком, таким безжалостным. В конце концов, что ему было нужно? Каспар сохранил детей, положение в обществе. Его все уважали. А она была обречена на полное одиночество…

— Прошу прощения, — перебил ее я. — О ком вы говорите, об Оливии или о Вайолет?

Леди Фарроу прижала палец ко лбу, словно указывая на больное место.

— Вайолет. Да, о Вайолет. О моей подруге . Бывает, я их путаю — представляете? Мать и дочь, обе такие несчастные, обе жертвы мужской жестокости.

— Не расстраивайся, дорогая. — Стенли накрыл ладонь жены своей. — Давай я налью тебе еще хереса.

— Спасибо. С удовольствием. Понимаете, ей было всего пять лет, когда сбежала ее мать. Я говорю «сбежала», разумеется, потому что Каспар довел ее до отчаяния. Оливия словно ждала, чтобы появился кто-то чуть более добрый и столкнул ее в пропасть… — леди Фароу продолжала в том же духе, а я размышлял, как остановить этот поток слов и направить ее мысль туда, куда мне нужно.

— Леди Фарроу, все это очень интересно, — наконец произнес я.

— Вайолет. Называйте меня Вайолет.

— Все это очень интересно, Вайолет, но меня интересует жизнь Оливии. — Я решил прибегнуть к лести. — Только от вас я могу из первых рук (на самом деле, скорее, из третьих) узнать о ней. Что она чувствовала, какой была.