Анна Малышева - Сфинксы северных ворот

Александра сделала несколько шагов по направлению к постройке и остановилась, не сводя с нее глаз. Отсюда она уже отчетливо различала, что над входом на каменном блоке высечена какая-то надпись, но занимало ее не это. Картина, открывшаяся взгляду, была ей незнакома… И вместе с тем Александра не могла избавиться от навязчивого ощущения, что то же самое, до мельчайших деталей, она уже видела, и совсем недавно.

Она с изумлением узнавала все: и здание, и охранявшие его по бокам дубы-великаны, чьи кроны сплетались в лазурном небе, высоко над крышей склепа. Александра боялась шелохнуться, так сильна была эта непостижимая иллюзия, так боялась она ее разрушить сменой ракурса. «Я видела это, но как такое возможно… — Ее сердце колотилось, и не оттого, что она бежала. — Как такое могло случиться? Этот склеп… Эти древние дубы… Этого же не может быть…»

И пока художница увещевала себя, что поразительное ощущение дежа вю создало возбужденное последними событиями воображение, рассудок настаивал на одном: иллюзия была реальностью.

Перед нею было место, изображенное двести лет назад на оловянном медальоне, прибитом к потолочной балке в «Доме полковника».

«На медальоне изображен вовсе не дом — то здание слишком мизерно для дома, а склеп! Теперь склеп кажется меньше, потому что дубы стали выше… Но изображено это самое место, нет сомнений!»

Придя к такому заключению, Александра внезапно успокоилась. Сознание того, что она совершенно одна в этом огромном парке, уже не тревожило ее. Мысли, бросившиеся было врассыпную, возвращались и становились в строй, словно школьники, набегавшись на перемене, готовились войти в класс.

«Так и должно быть, — сказала она себе. — У одного из сфинксов лицо Дидье. Дидье посадил возле флигеля дубки, выкопанные в этом парке. Те, первые дубы, которые сажали при полковнике, наверняка были взяты здесь же. В этой семье все повторяется, из поколения в поколение, словно заклинание, которое никак не подействует… не разрушит чары, которые над ними тяготеют и всех отравляют. Держат в подчинении всю округу! Мне нужно ответить на все вопросы „почему“? Почему на медальоне, который изготовил полковник Делавинь, изображен чужой родовой склеп? Почему у сфинкса, охранявшего некогда этот склеп, лицо его потомка? Почему даже сами эти сфинксы были установлены полковником у северных ворот дома — как и здесь, на север от замка? Почему все это имело для него несомненно огромное значение?»

Александра сделала несколько шагов по направлению к склепу и остановилась. Пятна солнечного света, вздрогнувшие от внезапного порыва ветра в лесу, пришли в движение на траве и показались ей одушевленными. «Я начинаю видеть то, что ожидаю увидеть… — сказала она себе, прикрыв на мгновение глаза. — Это опасно! Кончится тем, что и я увижу в парке привидение…»

Теперь она могла прочитать фразу, высеченную над входом. Надпись была сделана на латыни.

Immortalis immortalem custos.

«Бессмертный… Бессмертные… — повторяла она про себя. — Это понятно. Есть еще цветы под названием иммортели — бессмертники. Но последнее слово мне неизвестно…»

Еще несколько шагов, и женщина оказалась у входа в грот. По-летнему жаркий день вдруг показался ей холодным: из тенистого проема тянуло сыростью. Здесь был особенно отчетлив запах разворошенной земли, острый и сладковатый. Александра замерла не в силах двигаться дальше. Ей вдруг вспомнилось побледневшее лицо Симоны, застывший взгляд, которым та следила за тенями, сгущавшимися между деревьев в тот первый вечер, когда они познакомились и когда новая хозяйка поместья показывала ей беседку со сфинксами. «Она сказала тогда, что, может, призраки существуют… Вид у нее был такой, словно она в этот миг видит нечто, чего не вижу я. Как можно здесь жить, среди чужого прошлого, среди оскверненных могил, если всерьез верить, что призраки бывших владельцев замка могут появляться в парке? Что за радость от такой жизни? И ни к чему не приведет покупка сфинксов у Делавиня, если эта операция все-таки осуществится. Симона будет бояться по-прежнему, а может, сильнее. Если она будет знать, что сделала все возможное, чтобы умилостивить призраки, и все же ничего не достигла, у нее не останется никакой надежды на спокойную жизнь…»

Преодолев себя, художница переступила порог склепа. Внутри ее обняла сырая прохлада и особенная тишина, создаваемая сводом, сложенным из блоков песчаника. Земляной пол был утоптан до каменной твердости. Свежая известка в швах, следы шлифовальной машины на стенах — все говорило о том, что работы здесь уже проведены. Задняя стена склепа представляла собой перегородку из кирпичей, на вид очень старых, потемневших почти до черноты. Посредине зиял проход такой же ширины, как и вход в склеп. Коснувшись стены, Александра убедилась, что кирпичи некогда были обожжены сильным пламенем. «Следы того давнего пожара…» Ей представилась разъяренная толпа, врывающаяся в склеп, оскаленные рты с потрескавшимися губами, искаженные яростью лица, голодные глаза, сверкающие ненавистью. Где были в тот момент владельцы поместья? Успели ли они бежать?

«Никто не говорил о том, что восставшие убили владельцев замка. Они не нашли тут живых и выместили гнев на мертвых. Разорили захоронения, разбросали кости по парку, разбили мраморный алтарь и устроили в склепе пожар. Но сфинксов не тронули — быть может, выдохлись… Или эти фигуры внушали им больше мистического страха, чем могилы бывших владельцев всей округи…»

Помедлив минуту у входа во внутреннюю часть склепа, пока глаза не привыкли к сумраку, она различила там черные от копоти стены. Вдоль них были сложены каменные плиты, целые и разбитые, ранее, вероятно, закрывавшие пол. В самой глубине виднелось то, от чего у Александры, хотя и подготовленной к этому зрелищу, слегка перехватило горло. Два деревянных ящика, каждый примерно метр шириной и высотой, стояли рядышком у дальней стены. На крышке одного из них виднелась синяя брезентовая куртка, вероятно оставленная рабочим.

И вновь до нее донеслось жаркое дыхание разъяренной толпы, лицо будто обожгло пламенем факелов, подносимых к плитам с именами родовитых покойников. В склепе пахло лишь землей, сырой от недавних ливней, но Александре казалось, что ее ноздри щекочет чад горящей просмоленной пакли, роняющей огненные брызги на плиты пола.

«Где был тогда полковник Делавинь? Нет, полковником он тогда, в пору „Великого страха“ тысяча семьсот восемьдесят девятого года, еще не был… Он был простым крестьянским подростком, может быть, одним из тех, кто прибежал сюда с толпой громить поместье… А может, разгром случился позже, в тысяча семьсот девяносто третьем году, в страшный год правления Конвента, год террора, когда наряду с живыми уничтожали мертвых, в том числе прах французских королей в базилике Сен-Дени… Что ждало Делавиня-подростка дальше? Вступление в армию — это был путь, открытый каждому простому парню, желавшему проявить свои способности и возвыситься. В ту пору немало знаменитых полководцев вышло из самых низов. Делавинь — один из них. Несомненно, личностью он был незаурядной, и конечно же ему сопутствовала удача! Он уцелел там, где другие погибли, вернулся спустя двадцать лет на родину, искалеченный, но непостижимым образом выживший и разбогатевший, увенчанный славой и сопровождаемый сплетнями… Но неужели ему было мало собственной судьбы и собственной славы, добытой так дорого?! К чему было стараться приплести к ней чужую судьбу, связать ее с историей чужого погибшего рода? Покупать чужих сфинксов? Изображать на медальоне чужой фамильный склеп?»