Андрей Остальский - Жена нелегала

Карл встал, принялся изображать душевное волнение — так себе изображал, на пятьдесят процентов, не более. В России, кажется, сказали бы — на троечку. Но вроде сошло.

Все чокнулись. На этот раз человек в очках сделал видимое усилие и проглотил почти половину содержимого своей рюмки. Остальные начальники переглянулись. Видно, не часто они такое видели. Джули тоже вынуждена была выпить примерно столько же.

Ну а дальше последовал тост собственно за нее, за Джули. И за то, что она своей любовью и заботой помогает этому выдающемуся человеку бороться за международный мир и безопасность и вдобавок растит ему замечательную дочь.

Джули почудилось, что Карл проснулся. Но оказалось: нет. Просто заворочался опять, что-то сказал во сне по-немецки. Выругался, кажется. Интересно, подумала она, даже в бреду ругается по-немецки, а не по-русски. При ней он вообще никогда не говорил на родном языке.

Там, на даче, в ее присутствии все переходили на английский, даже официанты и охрана. Но до нее доносились обрывки русской речи. Карл переводил ее разговор с главным начальником. Потом признался ей, что коллеги его пристыдили: оказывается, у него появился легкий акцент. О чем это говорит? Может быть, о многом. А может быть, ни о чем ровным счетом.

А Джули звуки русского языка завораживали: и интересно, и жутко почему-то тоже. По ее просьбе принесли разговорник; но кириллицу она не успела освоить, а в латинской транслитерации получалось что-то нелепое, она не могла поверить, что люди издают такие звуки. Да и те фрагменты, которые она слышала, казались ей гораздо мелодичнее.

— Что такое «стреножить»? — спрашивала она Карла.

— Боже мой, — изумлялся он. — Где ты это услыхала?

— Не помню… где-то на улице…

— В музее, наверно… Это значит, так ноги коня связать, чтобы он мог пастись, но не мог ускакать. Слово архаичное. Сейчас редко употребляется.

А Джули смотрела на него с сомнением: ей показалось, что «стреножить» значило что-то совсем другое. Или она ослышалась? Так ведь часто бывает с иностранцами.

В России ей вдруг показалось, что чары Карла развеялись, и она снова стала самой собой. Он говорил ей потом, что и коллеги его встревожились. По крайней мере, лысый с живым лицом, которого Карл называл «Второй».

Начальники, в том числе самый главный, Первый, самый важный, в очках, наперебой ее хвалили, говорили Карлу, как она им понравилась. Третий даже выразил уверенность, что она — готовая разведчица, видите ли. («Ну и бред!» — сказала Джули, когда услышала об этом в Фолкстоне две недели спустя.) Надо бы, полагал Третий, поскорее отправить ее подучиться азам, и им с Карлом можно начинать серьезно работать вместе. Потому что выдержка у нее прекрасная, ничем ее не собьешь, не заставишь выдать себя или Карла. Как это было с эпизодом с именем Юра. Первый был очень впечатлен ее реакцией. И ее равнодушие к королеве очень понравилось. («Это вовсе не равнодушие, просто пить за нее мне показалось абсурдным!» — воскликнула тут Джули. Но Карл только отмахнулся: пусть думают что хотят.)

Так что все пели ей дифирамбы. Но Второй, в разговоре один на один, вдруг тихонько сказал Карлу: «Тебе не кажется, что ты теряешь над ней контроль? Ты же говорил: стопроцентный. А что-то непохоже». Карл пожал плечами, сказал: последствие шока. И был, конечно, прав. Потом он добавил: пройдет.

И вот в этом-то он ошибся.

Поездка в Россию повлияла на нее странно. В Кремле было интересно, но и страшно, потому что, в отличие от всех остальных исторических дворцов, здесь ощущалось некое сильное, зловещее поле. Дыхание огромной, абсолютной, беспощадной власти. Карл сказал потом: тень Сталина витает. Но Джули не согласилась: не только Сталина. А Иван Грозный? В Третьяковской галерее ей показали эту потрясающую картину, на которой он убивает своего сына. Особенно выражение лица царя ее поразило — человека, на секунду ужаснувшегося своей собственной жестокости. Но ясно, что именно на секунду. Через несколько мгновений он это преодолеет. Она никак картину эту забыть не может — закрывает глаза и видит. И это впечатление наложилось у нее на Кремль. Ведь это в Кремле происходило, разве нет? Вообще — там же столетия кровавых правлений. И еще и Лобное место рядышком… Бр-р! Но разве не так же в Версале или в Тауэре? Нет, не так, говорила Джули. В Версале все легкомысленней. В Тауэре все покрыто мхом веков — древняя музейная старина. Смотришь с почтением, но не страшно. Абстракция. А в Кремле как будто прикасаешься ко всему физически. Жутко сознавать, что где-то недалеко, за стенкой, может быть, и сейчас решаются судьбы гигантской страны. Да что там страны — возможно, земного шара! Сидят за столом люди вроде того, вчерашнего, очкастого, и вежливо обсуждают, не уничтожить ли половину человечества? Ведь это в их власти. Если они так решат, никто их не сможет остановить! В ту самую минуту, когда она любовалась старинными костюмами в Оружейной палате, где-то совсем рядом, может, обсуждались планы ядерного удара по Англии, например. Веками здесь цари повелевали жизнью и смертью миллионов, и теперь тоже. Наверно, это ощущение преемственности, непрерывности власти поддерживается умышленно, предположила Джули. Не знаю, говорил Карл, не знаю, никогда не задумывался.

Вот это «не знаю» — это тоже было что-то новенькое в их жизни. Раньше для него это были запрещенные слова. Он, по определению, знал все. И Джули свято в это верила. Он был абсолютным суперменом. Почти богом. Для него не было невозможного. И никто из простых смертных не мог с ним сравниться.

А теперь вдруг все переменилось. Это он нарочно, вдруг догадалась Джули. Он сам выключил чары. Снял волшебство. Мог попытаться восстановить свой контроль, как на это, конечно, надеялись его начальники в Москве. А он не стал. Почему, почему? Очень важно было получить ответ на этот вопрос.

И она взяла его и спросила. Через несколько дней после их возвращения из России.

Она была все еще сама не своя тогда. Не отошла от шока. И даже две недели на крымской даче, где они якобы должны были полностью расслабиться и отдохнуть, не очень помогли. Все равно они шагу не могли ступить без охраны. Любая вылазка за пределы виллы — целая военная операция. Да и на самой вилле то же ощущение, что за каждым твоим шагом следят. Каждое слово слушают.

Как-то раз, когда Карла не было рядом, она вдруг взяла и спросила охранника: «Не знаете, что означает по-английски «стреножить»?» Он испуганно вылупил глаза, забормотал: «Извините, не знаю». Как это может быть, что не знает?

А потом было обратное путешествие с нелегальными паспортами через границы. Опять одна, без Карла, который задержался в России. Почему-то Джули нервничала на этот раз гораздо больше. Вдруг до нее дошел весь ужас того, что она делает. Ей казалось, у нее так тряслись руки, что иммиграционный контроль непременно заметит. И ее тут же арестуют, разоблачат. Если бы ее видели в тот момент начальники Карла, они бы совсем в ней разочаровались.