Марек Харны - Польские трупы (сборник)

Подобная белиберда бесконечно крутилась у него в голове — даже теперь, когда он, переступив порог епископского дворца, поднимался на второй этаж в секретариат архиепископа. Почему он уходил от самого важного? Ведь он знал причину, по которой отец Адам послал к нему убийцу, чтобы тот его предостерег. Только даже себе самому он не хотел раскрыть тайну исповеди.

— Бог в помощь, я хотел бы записаться на прием к Его Преосвященству, — обратился Дыдух к монахине, которая просматривала какие-то бумаги.

— По какому вопросу? — Один из лучших галстуков Дыдуха, шелковый, с вышитой вручную головкой мозаичной ящерицы Гауди из парка Гуэль приковал взгляд сестры.

— По личному.

— Его Преосвященство не изыщет времени в ближайшие недели.

— Изыщет. Меня зовут Иосиф Мария Дыдух. Вот моя визитка. Передайте ее, пожалуйста, секретарю архиепископа, ксендзу Матеушу.

Монахиня минуту изучала карточку, а когда дошла до слов «Детективное агентство “Инквизиция”», похоже, пришла в веселое расположение духа. Обещала сообщить личному капеллану митрополита по возможности быстро.

Телефон зазвонил, прежде чем Дыдух успел выйти за порог епископского дворца.

— Зачем вам понадобилась встреча с Его Преосвященством?

— А зачем волку жилет? — невозмутимо парировал Иосиф. — Дело серьезнее, чем я предполагал. Я бы сказал, положение критическое.

— Довольно и того, если вы расскажете об этом мне.

— Я хочу встретиться с Его Преосвященством самое позднее завтра. И кое-что скажу вам. Вчера вы шантажировали меня, а затем мне угрожал убийца отца Порембы. А когда меня шантажируют и угрожают, я становлюсь охрененно непредсказуемым.

Слово «охрененно» с трудом сошло с языка Дыдуха. Однако — как он и рассчитывал — оно произвело нужный эффект. Минуту помолчав, ксендз Матеуш сказал:

— Его Преосвященство примет вас завтра в десять утра. В вашем распоряжении будет пятнадцать минут.

— Достаточно. Если я вдруг не явлюсь, сообщите, пожалуйста, в полицию, чтобы искали тело в монастыре у доминиканцев.

— Что такое?! Вы идете в монастырь? Я же говорил…

Дыдух отключился. Внезапно что-то его насторожило. Кто-то прислушивался к разговору. Какой-то сгорбленный старик в длинном темном пальто и слишком большой шляпе, надвинутой на глаза, остановился, чтобы завязать шнурок, в нескольких метрах впереди его на тротуаре Францисканской улицы. Теперь он распрямлялся, неуклюже опираясь на палку. Дыдух направился к нему, не обращая внимания на опять зазвонивший телефон. Человек ускорил шаг. Шел теперь энергично, не пользуясь палкой. Иосиф Мария побежал. Старик тоже. Они вскочили в трамвай одновременно через разные двери. Трамвай тронулся. Дыдух протиснулся к старику и сорвал у него с головы шляпу. Незнакомое лицо несчастного выражало страх. Дыдух отогнул воротничок его рубашки и начал рассматривать морщинистую шею. «Что вы делаете? — оттолкнула его какая-то женщина. — Ненормальный!» Старик дрожал.

Детектив вышел на следующей остановке у бывшего кинотеатра «Ванда».

— Ненормальный, — повторил он громко, на всякий случай ни на кого не глядя.

А потому не увидел, что старик наблюдает за ним в окно, хотя трамвай уже отъехал на порядочное расстояние, и улыбается.

Матильда сидела возле его офиса на ступеньке у наружной двери, ведущей в дом; вид у нее был неважнецкий.

— Неважно выглядишь, — поприветствовал он ее.

— Спасибо, ты тоже. Как лоб?

— В порядке.

— Ты не отвечаешь на звонки.

— Ты звонила? — Он был уверен, что это ксендз Матеуш целых пятнадцать минут почти беспрерывно пытается выйти с ним на связь.

— И не раз. Идем выпьем кофе, нам, видимо, следует поговорить.

— У меня нет времени. Извини.

Она быстро встала.

— Тогда до вечера, встретимся на «венках» [29] Имеется в виду обряд в ночь на Ивана Купалу, когда устраиваются шумные гуляния, а девушки пускают по воде венок, который либо приведет к ней суженого, либо утонет. В эту ночь нельзя спать, т. к. оживает всякая нечисть. . Хотя не знаю, приду ли я… учитывая сложившуюся ситуацию.

— Послушай, Матильда, я не приду точно. Сегодня вечером я очень занят.

— Не придешь… И что же за срочные дела у тебя в субботу, когда весь Краков будет пускать венки?

— Работа.

Она просто ушла. А Дыдух почувствовал облегчение. Неожиданно он окликнул ее. Сделал даже пару шагов в ее сторону.

— Матильда!

Она остановилась и ждала, не оборачиваясь. Он тоже остановился. Несколько торговцев, как обычно стоящих перед магазинами на улице Тела Господня, глазели на них, рассчитывая на happy end. Солнце вышло из-за тучи, и улицу окатило жаром. Из открытого окна полился легкий, непритязательный мотивчик. Мир благоприятствовал примирению. Женщина медленно обернулась. С улыбкой. И Иосиф Мария вдруг почувствовал, что с души свалился камень. Сделал еще несколько шагов в ее сторону.

— Матильда, ты знала раньше этого Марцьяна?

— Иди ты к черту!

Поиск возможной линии защиты для главного подозреваемого уже превратился в фарс. Дыдух с горечью сознавал, что загадка разгадана. Независимо от того, были ли действия отца Адама связаны с какой-то тайной организацией, членом которой он состоял, или же носили характер бытового преступления, возможно даже — Дыдуху хотелось бы так думать — вынужденного, сомнений быть не могло: именно он стоял за смертью отца Порембы. Визит лжестоматолога должен был стать алиби на тот случай, если бы врача «скорой помощи» не удалось убедить и он все-таки вызвал полицию. Тогда достаточно было бы подтвердить, что в монастырь проник кто-то чужой, который убил Порембу, а затем ушел и растворился бесследно. Единственная зацепка — это то, что он был загримирован и похож на отца Адама. И уж прежде всего татуировка, свидетельствующая о коварстве и предумышленности. Дыдух разговаривал с отцом Анджеем по телефону, и тот сообщил ему сенсационную новость о визите второго стоматолога, полученную им от брата-санитара. Через пять минут после ухода зубного врача санитару позвонил какой-то человек и сказал, что доктор Пиотрович не вернется ко второму пациенту, так как плохо себя почувствовал, но, к счастью, неподалеку есть другой стоматолог, его приятель, прекрасный врач, согласившийся подменить Пиотровича. И не рассердятся ли преподобные отцы, если они так и сделают? Санитар, со свойственной всем доминиканцам — почти всем, мысленно поправил себя Дыдух, — доверием к словам другого и неслыханной наивностью, ответил, что, мол, нет проблем, и сообщил об этом привратнику.

Дыдух позвонил еще Пиотровичу, у которого изменился голос — он говорил в нос, — разъяснил дантисту, что нос у него единственный, и спросил, знал ли тот о втором пациенте. Пиотрович, держа трубку с осторожностью, на некотором расстоянии от лица, ответил утвердительно, но добавил, что прием был отменен. Отец Адам в конце их короткой беседы сказал — я и ватки-то ему в рот не успел положить, ей-богу, — что Поремба не придет, потому что погружен в размышления над требником. А поскольку отец Болеслав Поремба был известен своими странностями (не далее, как неделю назад он покрасил пол в келье в желтый цвет масляной краской в полной уверенности, что натирает его мастикой, а все обнаружилось, когда он пришел к келарю с просьбой дать ему побольше этой мастики, потому что она быстро загустевает на щетке), то Пиотрович, пожав плечами, отправился восвояси.