Марек Харны - Польские трупы (сборник)

Иначе говоря: отец Адам отпускает Пиотровича под ложным предлогом и ждет Порембу и убийцу. Вероятнее всего, когда Марцьян приходит, отец Адам оставляет его с «пациентом» и возвращается только после того, как тот уже испустил дух. Создает видимость реанимации, поднимает шум. Платит врачу «скорой» за молчание, прикрываясь интересами ордена, и получает свидетельство о естественной смерти. И ничего бы не случилось, если бы не длинные уши митрополита и озлобленность его капеллана.

В чем же тогда причина неудовлетворенности Дыдуха? Почему что-то приказывает ему пробраться в монастырь и поговорить с отцом Адамом? Что за проклятая сила так тянет его к человеку, которого он надолго вытеснил из своего сознания, уйдя с головой в психотерапевтическую практику? Он посмотрит в глаза беспощадному фундаменталисту как некогда, с безграничным презрением, — и что же он скажет? Зачем ты убил? Расскажи мне о своей ненависти? Я не испытываю желания тебе помочь, но из каких-то бесчеловечных, извращенных соображений хочу услышать твой рассказ?

Потными руками Дыдух собирает небольшую дорожную сумку. Через минуту он постучит в дверь монастыря и войдет туда. Снова пройдет по длинным и темным, запутанным, как мысли безумца, коридорам, гадая, не подстерегает ли его что-нибудь за порогом. Страх обладает очищающей силой. Он вертит в руке пистолет, и руки перестают дрожать. Впервые за три года он вставляет в него обойму, умело снимает с предохранителя и передергивает затвор. Кладет в сумку. Я готов, Господи.

План был прост, а потому гениален. В выходные привратники из мирян не работают — их заменяют братья-семинаристы. Это имеет огромное значение для его предприятия, поскольку наемный работник, если служит давно, может знать Иосифа Марию Дыдуха. Вероятность же, что его узнает семинарист, исключается. Отец Анджей уже подал заявку на гостевую комнату для родственника из провинции, и хотя сам он в это время должен отлучиться из монастыря, поскольку его пригласили на духовные упражнения, однако очень просит, чтобы кузен, приехавший издалека, мог переночевать в монастыре. Согласие настоятеля он, разумеется, получил, и монах-привратник, не проверив документы — о, святая доминиканская наивность! — показал симпатичному, вежливому господину в отнюдь не провинциальном костюме отведенную тому комнату.

Дыдух не стал распаковывать сумку. Снял лишь пиджак и сменил рубашку на черную футболку, а кожаные ботинки — на легкие спортивные тапочки. Засунул руку под матрас и улыбнулся. Затем лег одетый на кровать, закрыл глаза и поигрывал пистолетом. Ждал.

Может быть, он заснул, а может, просто так лежал в забытьи. Налетевший снаружи шквал звуков подсказал: уже пора. Выстрелы, свист, грохот, взрывы. Красочный, огненный заключительный акцент народных игрищ. Праздничный фейерверк в ночь на Ивана Купалу. Он медленно встал, сунул пистолет за ремень на пояснице и набросил пиджак. Из-под матраса достал большой ключ, оставленный там Анджеем. Хотя он и без того сумел бы справиться с железной дверью, но, чем меньше следов, тем лучше.

В конце коридора, где располагались гостевые комнаты, он подошел к тяжелой огнеупорной двери. Ключ с трудом повернулся в замке, громко заскрежетав, но это не имело значения. Грохот петард заглушал всё, даже тревожные мысли.

Он оказался в хранилище библиотеки. Как можно тише закрыл дверь. В читальне мог кто-нибудь находиться. Ведь он и сам в той жизни частенько приходил сюда ночью что-нибудь проверить или поработать. И поэтому знал, что дверь между библиотекой и остальной частью конвента будет открыта. Бесшумно пробрался в пустую комнату библиотекарей, а затем к двери читального зала и через замочную скважину заглянул внутрь. Потом слегка приоткрыл дверь. Никого не было. Не горела ни одна лампа на столе. Путь свободен.

В коридоре было значительно тише. Долетали, правда, какие-то отголоски взрывов, но уже не столь громкие. Стояла такая темень, что хотя он сознавал, что над ним готические своды, однако их не видел. Миновал единственную здесь келью, немного замедлив шаг, осторожно спустился на несколько ступеней и очутился в довольно широком коридоре конвента. Тут он наконец-то хоть что-то мог разглядеть, поскольку над доской объявлений светилась, рассеивая сумрак, неоновая лампа.

Он не нашел бы вразумительного объяснения своему присутствию здесь, если бы кого-нибудь повстречал. А потому спешил. К счастью, отец Адам жил в первой келье коридора. Дыдух повернул ручку и открыл дверь как раз в тот момент, когда раздались последние, самые оглушительные залпы салюта. Он ринулся в келью, вытаскивая оружие, и захлопнул дверь. Подъем, каналья! Решительно направился к кровати, напрягая взгляд в темноте и регистрируя диковинные отблески рассыпающихся за окном разноцветных искр, холодных, как его руки. Красные пятна запрыгали по постели, когда он склонился над ней. Пистолет в левой руке он навел на кровать, а правую, сжатую в кулак, поднял вверх.

Отзвуки шагов в коридоре в неожиданно наступившей тишине заставили его присесть на корточки возле кровати. Он даже оперся на нее. Постель была холодная и безучастная. Шаги стихли. Где-то впереди он услышал прерывистое дыхание. Свое. Отца Адама в келье не было.

Он просидел на полу возле кровати больше часа, вслушиваясь в безмолвие монастыря. Отец Адам так и не появился. Шел уже второй час ночи. Дыдух постарался размышлять логично, хотя это давалось ему с трудом. Уже полтора часа он был всего лишь диким псом на охоте. Весь обратился в слух и нюх. Действовал инстинктивно. А сейчас погрузился в давно забытое состояние, затаился неподвижно в темноте, как кобра.

Он выпрямился и помассировал затекшие ноги. Снова спрятал оружие. Он уже понял, где следует искать добычу, хотя здравый смысл подсказывал, что надо ждать. Удостоверившись, что коридор пуст, он вышел и направился к деревянной лестнице напротив настоятельской галереи.

Лесница ужасно скрипела, когда он спускался по ней. Хотя спускался он очень медленно. Сворачивая на площадке между маршами, ощутил на себе чей-то взгляд. Встревоженно огляделся, встретился с этим взглядом. Глаза на большом распятии переполняло страдание. Избегая этого взгляда, Дыдух спустился еще ниже и, миновав трапезную, открыл дверь в атриум. Оттуда вышел во внутреннюю крытую галерею двора. До зала капитула он добрался минуту спустя. По его расчетам, дверь должна была быть открытой. Она открыта всегда, когда там покойник, — а вдруг кто-нибудь захочет помолиться ночью за душу доминиканца.

Гроб стоял посредине, перед алтарем, между четырьмя высокими позолоченными пластиковыми свечами. Отблеск огня, теплящегося в какой-то лампаде, ползал по дубовым скамьям, отражался от позолоты алтаря и играл на полу и фиолетовом покрывале, которым был застлан черный ящик, служащий катафалком. А также по рясе мужчины, стоящего у гроба. Монах этот, сдвинув немного крышку, заглядывал внутрь. Он опирался локтем на край гроба, и сзади казалось, будто бы разговаривает с покойником.