Марек Харны - Польские трупы (сборник)

Дыдух тихонько прикрыл дверь и с удовлетворением заметил ключ. Он повернул его и оставил в замке. Монах, прильнувший к катафалку, не шевельнулся. Поэтому детектив направился к нему неспеша. Он подходил сзади, не заботясь о том, что его могут услышать. Даже если бы… теперь это не имеет значения. У отца Адама уже нет шансов убежать. Интересно, понимает ли он, что значит довести человека до такого состояния, когда тому некуда бежать. И еще интересно: а сам он попытается кусаться, если окажется в подобной ситуации? Идеальный пес Господень, отец Адам. Агрессивно стерегущий стадо от волков, ненавидящий все, чего не приемлет его ортодоксальная исступленность. Что ты делаешь над этим гробом? Почему не оставишь в покое отца Порембу почему продолжаешь его убивать?

Он уже мог дотронуться до рясы. Мог схватить за седые волосы. И что же: притянуть к себе его голову и метким движением размозжить череп о ребро гроба? Дыдух постоял с минуту, опять бездумно. Уставившись на рясу. Он заметил, что отец Адам без очков. Но глаза-то у него есть! Может, наконец удастся взглянуть в невооруженные глаза доминиканца?

И только оказавшись с другой стороны гроба, он увидел, что отец Адам спит. Склонившись над покойным, мерно и тяжело дышит. Глаза отца Порембы тоже были закрыты. И у обоих на лицах умиротворенность, чуть ли не улыбка.

Дыдух несколько раз пошевелил сдвинутой крышкой гроба. Отец Адам открыл глаза. Они были какие-то светло-желтые. Маленькие точечки зрачков устремились сначала на отца Порембу, а затем на все еще подрагивавшую крышку. Монах выпрямился и надел очки. И тогда он заметил Иосифа Марию. Долго смотрел на Дыдуха, как тот двигает крышкой, смотрел, будто человек, утративший связь с действительностью. А Дыдух ухмылялся и тер деревом по дереву. Наконец перестал. Сказал:

— Добрый вечер, папа. Что тебе снилось?

Отец Адам не ответил. Улыбнулся лишь грустно.

— Что тебе снилось, папуля? Батальон гномиков насиловал в лесу Красную Шапочку? У тебя был счастливый вид.

— Посмотри, — отец Адам указал на видневшуюся в щели ступню Порембы, — погляди. Отец Поремба велел похоронить себя по старинному обычаю в одних белых носках. А нашего сапожника уже давно просил, чтобы тот перешил его ботинки для меня. Я получу их после похорон.

Дыдух слушал его ошеломленный. Старик совершенно обезумел.

— И поэтому ты его убил? Из-за ботинок? Это что, ваше поколение так развлекается, папа?

— Перестань называть меня «папа»! — рассердился отец Адам. — Мы здесь не одни. Ты нарушаешь тайну исповеди!

Дыдух какое-то время смотрел на высунувшиеся из-под облачения четки, которыми были оплетены руки отца Порембы. И вдруг ему расхотелось и дальше вести эту циничную игру. Захотелось сию же минуту выплеснуть накипевшую злость в лицо этому сатане.

— Знаю, знаю… Целомудрие — чепуха! Убийство — ерунда! А пасть свою, доминиканец, заткни, ты ведь обязан хранить тайну исповеди! Кто ты такой, чтобы меня учить? Кто тебе дал право давать и отнимать жизнь? Кем ты себя, во имя всего святого, почитаешь, монах?!

— Я никого не лишил жизни, а дал ее только тебе, и, поверь, раскаяние мое велико, — тихо промолвил отец Адам и снова потупил голову, всматриваясь в отца Порембу. — Ты не хотел отпустить мне грех. Возможно, ты был прав, возможно, Господь правильно тебе посоветовал, повелев затем покинуть монастырь. А он, он, — монах легонько погладил желтую кожу на безжизненном лице отца Порембы, — дал мне отпущение… и ботинки дал.

— Ну уж… умоляю тебя, юродивый старик! Давай не будем разыгрывать здесь дешевую достоевщину. Ты знаешь, что я пришел, чтобы тебя наказать? Я не в состоянии доказать в суде, что ты убил или распорядился убить отца Порембу, но знаю это точно, и я пришел тебя убить. Однако сначала ты мне кое-что расскажешь о своей секте татуированных живых трупов!

Вдруг отец Адам закашлялся. Зажал рукою рот. Что-то невнятно пробормотал. Хилое, тощее тело сотрясла судорога. Смеха. Сперва тихо, а потом, уже не сдерживаясь, он хохотал во весь свой беззубый рот, жутко, так что потухла стоящая рядом свеча, не выдержав напора воздуха и слюны.

Дыдух вытащил оружие и подошел к отцу. Вставил дуло в открытый рот.

— Прекрати!

Старик, отступив назад, вытолкнул языком дуло и продолжал смеяться, скорчившись, как человек, у которого разболелся живот.

Несмотря на этот пронзительный смех, стук в дверь был хорошо слышен. А затем и грохот. Отец Адам резко выпрямился. Приложил палец к губам и указал Дыдуху на катафалк. Спрячься. Иосиф Мария, с трудом согнув одеревенелые ноги, присел за гробом. Высунул голову из-за угла катафалка, почти у самого пола. Он увидел, как отец Адам открывает дверь. А затем пятится и падает беззвучно, как в немом фильме. Серая фигура входит внутрь и поворачивает ключ в замке. Стремительно направляется к лежащему монаху. Длинное пальто закрывает ботинки, и кажется, что незнакомец плывет по воздуху. Он приседает, зажимает отцу Адаму ладонью рот и неизвестно откуда взявшимся ножом наносит удар в живот. Дыдух бросается к ним. Не сводит глаз с нападающего, а тот, словно удивившись, смотрит на свое обоюдоострое оружие и заносит его для второго удара. Заметив приближающуюся фигуру, он меняет решение. Бьет краем ладони по обнаженной шее старого монаха, ногтями раздирает татуировку и, сделав молниеносный выпад вперед, пулей кидается на Дыдуха. Детектив пытается перепрыгнуть через тело отца, ставшее похожим на огромную куклу, но кукла словно подставляет ему подножку, и он летит на пол, чувствуя, как нож убийцы с легкостью прокалывает резиновую подошву и вонзается ему в ступню. Дыдух целится в воздух и стреляет в направлении взметнувшегося с пола пальто как раз в тот момент, когда тело его отца амортизирует его падение. Лежа на монахе и тупо повторяя: он мертв, он мертв, он мертв, — Дыдух натыкается пальцами на кусок кожи, которым опоясан отец, кусок звериной шкуры, жесткой, невыделанной, с гвоздями, ранящими тело. Поэтому-то первый удар ножом не достиг цели. Его остановил бронежилет кающегося грешника. Смертельным стал удар по шее.

Пуля прошивает пальто у самого воротника. Согнувшись, оно оседает на пол. Дыдуху и подходить не надо, чтобы убедиться, что под бесформенной горкой ткани не кроется человек. Преступник растворился в темноте. Простреленное пальто лежит — одинокое, скомканное, как мулета матадора.

Свист раздается с того места, где горят свечи и покоится отец Поремба.

Чистая случайность, что нож пролетает на волосок от Дыдуха. Чистая случайность, что Дыдух именно в этот миг резко скатывается с тела отца, отталкивая его, задыхаясь, словно ряса опутала детектива, как подводные растения или живые хищные существа, затягивающие в пучину неосторожного пловца. Поэтому ему удается избежать гибели от летящего стального клинка, который, звякнув, отскакивает от пола. И вообще поднимается страшная кутерьма. За дверью кричат что-то разбуженные люди. В дверь ритмично барабанит чуть ли не целый взвод.