Современный румынский детектив

— Начинаю понимать… Хм! Смахивает на самоубийство.

— Знаю.

— Кроме того, вы не должны забывать, что живете в одной комнате с необыкновенно опасным субъектом, он мать родную продаст! — прошептал сводник, — Я далеко не сразу согласился его приютить. Глядите в оба, господин Профессор!

Весенние, напоенные отравой ночи. Где‑то на окраине города лает собака, царапая тишину. Сквозь жалюзи ночь протягивает пригоршню покоя.

Глаза Беглого сверлят тьму, пронизывают ее. Челнок наводит маникюр зубами. Но Силе не видит и не слышит, его мысли витают среди звезд и персиковых садов, на запыленной дороге, обсыпанной липовым цветом тишины.

Челнок облизнул губы:

— Дя Беглый!

Ему ответили только шаги Трехпалого, волочившего ногу по коридору (грехи молодости: бегал за красоткой, и его отделали дрючками парни из Брэилицы).

— Господин профессор!

Силе Драгу вздрогнул и обернулся, моргая, как внезапно разбуженный человек. Недоносок сладенько ему улыбнулся:

— Чем я тебе не угодил, дя? Зыришь на меня, как солдат на вошь.

Беглый пожал плечами и показал ему спину. Легкий ветерок донес в комнату кислый, застарелый запах каменной кладки. Челнок встал.

— Что я те сделал?! Вот уж неделю глаз с меня не спускаешь!

Профессор потер подбородок. Его зеленые глаза впились в вора.

— Не нравишься ты мне, Челнок, — процедил он.

— С чего бы? Настучали тебе, что ли? Силе Драгу покачал головой:

— Ты мне с первого взгляда не понравился.

— Почему же, господин профессор?

— Глаза у тебя подлые. Отвратные глаза, Челнок! Как у вурдалака, — добавил он, —Просись в другую комнату, делай, что хочешь, только сматывай удочки. Иначе тебе не жить!

— Дя Беглый…

— Собирай манатки и катись!

— А чо я тебе сделал?!

— Покуда ничего.

— Черт!

Профессор не спускал с него глаз:

— Руки у меня чешутся, как бы не придавил я тебе глотку. Мне терять нечего: что два трупа, что три.

Глаза вора налились слезами:

— И чего ты не прибрал меня, господи, когда я на шапку годился?! Сколько себя помню, все на меня косятся как на нечистого! Доброго слова не слыхал! Никто не спросил: что у тебя на душе, братец? Что у тебя там творится, малыш? Что ворам, что мусорам — всем не нравятся мои глаза. И никто мне не верит, хоть могилой матери клянись! Даже когда правду ботаю. Братан уводил деньги из дому на гульбу, а старик все равно меня лупил:«Ты их спер, Думитре, по глазам вижу!«Что вы там видите, чтоб вам провалиться? Что там написано?

Он обхватил голову руками и зарыдал. Силе смягчился,

взял его за локоть.

— Брось, Митря! Не так страшен черт, как его малюют…

На, закури‑ка лучше.

Вор изучал его сквозь щелочки век, пряча улыбку. Сработало! Он уронил еще пару слез для пущей убедительности.

Помолчали, вслушиваясь в гулкую ночную тишину.

— Давно воруешь? — В голосе Беглого звучало сочувствие.

— С четырнадцати лет… Предки померли, я один остался.

— Понятно. Улица тебя засосала.

— Я и сам постарался, что там говорить… А дальше — два месяца на воле, десять — в тюряге… — Он поднял глаза: — Верь мне, господин профессор, не пожалеешь. —И добавил шепотом: — Разреши тебе помочь.

— В чем?

— А чтоб уйти! Я знаю, ты лыжи навострил, видел веревку‑то…

У Силе похолодело в груди. Он прислонился к стене» А вор

зашептал скороговоркой:

— Знаю, господин профессор, я с ходу тебя раскусил… Имей меня за человека, я пригожусь, черта сверну, чтобы увидеть тебя на воле!

— Любовью ко мне проникся, да? Так, ни с того ни с сего…

Челнок опустил глаза:

— Доказать всем хочу, что я не Иуда.

— Только поэтому?

Челнок выпалил одним духом:

— Только, родненький! Ну пойми, впереди меня молва идет: где Димок, там и продажа… Каково жить‑то?! Не успел сесть, меня уже оговорили. Все воровское племя меня опасается… Даже ты вот…

— Верно, даже я. Вор вздохнул:

— Знал бы ты, сколько во мне куражу сидит! Поверь в меня, дя Беглый, да шепни людям, что держу фасон, а если не выйдет по–хорошему, уж они‑то сумеют меня наколоть.

Силе не спускал с него глаз.

— Продашь — на пощаду не рассчитывай!

— Ясно! Я же видел твои кувалды… — Ладно, Митря, попробуем.

Челнок схватил его руку и поцеловал. Дрожь побежала по телу Беглого, как от прикосновения змеи. Два слова копошились в голове, но язык отказывался их связать:

«Поцелуй Иуды!»

Глава II

МАЛ, ДА УДАЛ

Старик снял очки и протер их, улыбаясь:«Но это же просто- человек врет!»

Луна посеяла луч света. Разлученные тополя, словно пять погашенных свечей, тихо ткали свою тень. Силе Драгу оторвался от окна.

— Спишь, Митря?

— Нет, дядя, — ответил вор, поворачиваясь на бок. — Думаю. Запутанная штука эта жизнь, хоть вой! — Он горько усмехнулся.

— Что так?

— Помню, полюбилась мне одна, Жени звали. На саму Богоматерь не смотрел, как на нее! Юбки свои стирала в моих слезах!

— Роковая женщина…

— Адское зелье! Обовьют мужика, обожмут, высосут всю кровушку до последней капли! До исступления доводила, не веришь? Кровати с ней ломал!

— Охотно верю, вон ты какой здоровяк!

— Ну, может, и не ломал, а только совсем она меня с ума свела, чертовка. Речи лишился, ходил как чумной…

— Да–а, вот это любовь!

— Думаю, она меня приворожила, господин профессор. Черных кур в печь кидала!

— Это чтоб удержать?

— А то как же!

— Чтоб не лишиться такого красавчика!

— Смейся, смейся.

— Я не смеюсь, Митря.

— От этаких, которые из нашего ребра сделаны, чего угодно жди… Дарил я ей и кольца с каменьями, и браслеты… Взломал галантерейщика, чтобы добыть ей шмоток. Дурак…

— Попался? Недомерок вздохнул:

— Срок получил.

— Сколько дали?

— Два с полтиной. Я сосал лапу в кутузке, а эта стерва ставила мне рога с домушником из Дудешть, Шпилькой звать.

— Знаем такого.

— В конце концов он тоже тюрягой кончил… Вертихвостка, сука, — заключил Челнок с отвращением.

Беглый достал пачку сигарет.

— Спички есть?

Ночь растратила всю свою темноту. Сквозь жалюзи просвечивала заря цвета спелой черешни, курилась утренняя дымка.

— Зашла русоволосая в село, а мы и не заметили… — Челнок любовался зарей. Он страстно, глубоко затянулся. — Всю ночь ломал голову, поверить мне или нет?.. Так?

— Брось.

— Значит, так. Дрейфишь, как бы я тебе ножку не подставил.

— Ты мой верный друг? — Профессор удерживал чинарик кончиками пальцев. Тонкая струйка дыма плела голубые арабески. — Сколько тебе лет, Челнок?

— Сорок пятый разменял, в женский день… Вот когда надумала мамаша выпустить меня на свет!

— Мы одногодки.

— Тоись как?

— Мне тоже в этом году сорок четыре исполнится, на рождество.

Вор подавился смехом:

— Батей меня впредь называй, малец ты желторотый!