Эля Хакимова - Пепел Снежной Королевы

– От души. Но я долго не мог простить ему то, с какой легкостью он распоряжался моей жизнью. Я никак не мог понять, почему я должен расплачиваться за опрометчивость моего отца, добровольно сложившего голову на эшафоте за «доброе, старое дело».

– Да, старый сэр Ричард отличался гораздо большей политической умеренностью. И дальновидностью. Выбирая тебе в жены наследницу одного из правителей Ост-Индской компании, он заботился о твоем будущем и о будущем вашей земли.

– Ты говорил мне это тогда, в Оксфорде. Но услышать и понять все эти доводы я смог только спустя много лет. – Очнувшись от воспоминаний, молодой граф внимательно посмотрел на Корки. – Тогда я был ожесточенным и неопытным юнцом. Так же, как и ты. Но почему же ты понимал тогда больше, чем я? И почему теперь ты повторяешь ошибки моего несчастного отца?

– Дуглас, ты подозреваешь во мне заговорщика?

– Корки, не шути с этим. Из грязных политических игр никто не выходил без потерь. И неизвестно, что проще потерять, занимаясь ими, – честь или жизнь.

– Поскольку в моем распоряжении только этот капитал и есть, позволь мне самому распоряжаться им, – холодно ответил Корки на горячие слова Дугласа.

– Как знаешь. Однако мне будет искренне жаль потерять такого хорошего друга и разумного советчика, как ты, Корки.

– Уверяю вас, милорд, я еще долго намерен пользоваться вашим расположением, столь лестным для такого скромного и простого человека, как я, – с серьезным видом поклонился ему Корки.

– Никого менее подходящего под определения скромности и простоты, чем ты, Корки, мне встречать не доводилось! – не выдержав, рассмеялся Дуглас, глядя на расфранченного Корки. – «Мститель» в будущем месяце выходит в рейс. Ты и на этот раз участвуешь?

– Нет, друг. На сей раз тебе придется обогащаться без меня.

– Я могу ссудить средства для участия в этом предприятии, оно сулит большую выгоду.

– Благодарю, нет.

– Значит, все уже решено, – печально вздохнул друг. – Ну да ладно. Ты знаешь, к кому можешь обратиться в случае нужды.

– Знаю. Итак, я надеюсь увидеться с леди Катериной на балу, – вопросительно взглянул Корки на Дугласа. – Право, друг мой, вы чересчур редко радуете свет вашим обществом.

– Ну, свету вполне довольно и всех остальных. А я не большой любитель отрываться от дел. Мое поместье требует меня ежечасно, как и мою леди. Кстати, мне и теперь пора на деловую встречу с «Бертисон, Вульрич и K°». Для строительства отводных каналов нужен лес.

– Не смею больше отрывать вашу милость от сих достойных господ. Прощай, Дуглас. – Корки, встав, раскланялся с товарищем и, снова заказав кофе, принялся рассеянно оглядывать публику, толпившуюся в кофейне. «Пожалуй, сегодня мне должно повезти в игре», – решил он.

– Милорд, прежде чем допустить к вам владельца труппы, нам надо обговорить судьбу Олафа Лимерика. – Крысолов отвернулся от окна, у которого стоял, пока Энгуса удобнее устраивала на подушках Дженни, а ее муж, личный камердинер графа, брил, пудрил и надевал парик на своего хозяина.

После недавнего приступа, казавшегося последним, Энгус довольно легко оправился, в который раз изумляя врача и друга своим спокойствием и жизнеспособностью.

Став только немногим более слабым, он все же в состоянии был самостоятельно управлять делами, ежедневно встречался с бейлифом поместья, домоправителем и представителями подвластных ему кланов.

– Даже если он только пособник главного злодея, он заслуживает самой суровой кары. – Черты лица графа, обострившиеся от страданий, причиняемых болезнью, при упоминании преступников ожесточились, сделав его похожим на широкоскулых горцев, которые ничего не прощали и мстили за обиды до последней капли крови. – Ты должен проследить, чтобы ему было не легче, чем остальному «черному народу» [15].

– Возможно, для него было бы лучше погибнуть от руки палача, чем быть сосланным в рудники, – кивнул Крысолов. – Но что я должен делать с главным убийцей?

– Если я не доживу до тех времен, когда справедливость восторжествует, тебе надлежит самому казнить его. Невзирая ни на какие преграды.

– Даю вам в том мое слово, милорд.

– А теперь зови сюда комедианта.

Выходя из покоев графа, Крысолов посторонился, пропуская маленького толстого человечка с лицом, которому многочисленные глубокие морщины нисколько не придавали благородства и степенности – так сильно было на нем выражение лукавства и подобострастия.

Облачен он был в кафтан, некогда богато расшитый золотом, но за давностью лет настолько истертый, что бархат местами обнажался до простого сукна.

Парик его был напудрен не рисовой пудрой, а простой мукой, обильно осыпавшейся на полинялые плечи его изношенной одежды.

– Милорд, милорд. – Вошедший вычурно раскланивался, стараясь изящнее отставлять ногу в разваливающемся башмаке и широченных рингравах [16], вышедших из моды лет сорок назад. – Какая честь, милорд, предстать перед вами, поистине…

– Вам сообщили, для чего приглашена ваша труппа? – прервал Энгус излияния актера.

– Весьма лестно, милорд, перед столь просвещенною публикой…

– Достаточно ли в вашей труппе актеров для классического представления, и каково их мастерство?

– Сама блистательнейшая Нэлл Гвин [17]просилась в нашу труппу… однако скромность налагает печать на мои уста, и я не могу сказать, милорд, отчего она была не с нами. – Он притворно опустил глаза и бойко продолжал: – Друри-Лейн [18]неоднократно пытался сманить моих актеров самым бесчестным способом, но они знают разницу между высоким искусством и современными штучками. «Дидона и Эней» величайшего Перселла [19]в нашем исполнении истинное наслаждение для просвещенного и знающего…

– Что из драмы вам знакомо? Надеюсь, никакого Уичерли? [20]– подозрительно перебил Энгус.

– О, нет, как можно! – брезгливо поморщился человечек и с достоинством перечислил: – Джон Драйден [21], Бен Джонсон [22]. Из молодых у нас только Конгрив [23]и Фаркер [24]. Разумеется, Шекспир.

– Сейчас не играют Шекспира. То, что мне доводилось видеть, лишь унизительное и преступное усекновение величайших произведений до позорного фарса.

– О, сэр, – с чувством воскликнул актер, – как я вас понимаю! Я так и слышу своего батюшку. Он был учеником великого Марло [25], времен, когда в Саутворке собиралась самая знающая и благодарная публика, для которой и творил великий гений.

Они увлеченно углубились в беседу о театре, о великих драматургах. О тех временах, когда в театре понимали и актеры, и публика, когда солнце было теплее и вода мокрее.

– Вот раньше жизнь была – людей было много даже в таких небольших городках, как этот. И погода была правильнее, зимой была зима, по крайней мере .