Анна Малышева - Обратный отсчет

Даша молча принимает ее ласки и не задает вопросов. Какие времена – трудно не знать, когда о псковской и новгородской измене и расправе шепчутся на всех углах. Началось, говорят, с найденной в Новгороде за иконой Божьей Матери в храме Святой Софии присяги польскому королю, а кончилось такой резней, какой никто и не припомнит. Даша знает о десятках тысяч казненных мирян и монахов и всех их считает виновными – не будь предателем, не служи Антихристу! Ни Бог, ни царь зря не накажут – это внушалось ей с младых ногтей, и она от души желает, чтобы наказанных было как можно больше, чтобы не осталось изменников. Нянька считает так же, а матушка и слышать об опальном Новгороде не может – ее всю так и ведет на сторону, будто зубы заболели. Даша видела въезд царя в Москву после похода. Встречали его так, будто царь Иван возвращался с войны. Были устроены празднества, да и сам въезд был веселым: впереди войск ехал на быке шут, а за ним царь, одетый как опричник, с собачьей головой у седла и метлой за плечами. Даша смотрела издали, но все же разглядела, что царь смеялся, и сама тогда смеялась, не зная чему. А теперь в Москве снова затишье, только слышно, что берут и берут из разных дворов людей для дознания о соучастниках измены. Батюшка говорит, что-то готовится.

– Молись Богу, Дарья! – произносит вдруг казначейша суровым, сухим голосом, так что девушка даже отшатывается. – Молись за отца, за нас всех молись! Вчера его в приказ взяли и по сию пору не выпустили. Не знала, как тебе сказать. Вчера на пиру узнала, вот и напилась до потери образа, с горя и со страху.

– Батюшку взяли? – лепечет Даша, едва овладевая языком. – Да за что же?

– За то, что богат, что счастлив, что к царю близок! – Мать притягивает к себе девушку, крепко, до боли обнимает ее, жмет к своей высокой, бурно дышащей груди. – Показали на него, надо оправдаться. Помочь пока нельзя, платить некому – царь сам допрашивает.

– Царь правды доищется! – уверенно говорит Даша, но лицо матери остается унылым, искаженным гримасой горя. – Отца оговорили!

– Коли не оправдается, не знаю, что будет! – Казначейша все больше отдается панике, у нее не хватает сил сдержать себя перед дочерью. – Какие деньги у него были под ключом – страшно молвить, милая! Если что не так, если докажут или сам сознается под пыткой, что правил новгородскому архиепискому Пимену… Пропали мы с тобой! Любые нищие побродяжки счастливее нас будут! Не знаю, за что и схватиться, что прятать – совсем как в дурмане. Тебя бы нищей не оставить, ты у меня совсем уж на выданье. Если гроза и пройдет, пятно на нас все останется, тебе приданого придется вдвое-втрое больше дать, иначе кто же возьмет? Господи, помилуй нас!

Этот возглас вырывается из пышной груди казначейши с непривычной, необрядной искренностью, словно она только теперь чует всю черноту нависшей над ними угрозы. Даша от испуга не может даже плакать.

– Твое приданое спасу, я не я буду! – чуть опомнившись и снова прижав к себе дочь, обещает казначейша. – Нынче же снаряжу Антошку и двух-трех людей с ним. Пусть увезут твой сундук в Александрову, в наше имение, там схоронят. И кое-какие братнины вещи туда уложу, он мне передал на подержание. Мне бы, дуре, тогда еще смекнуть, что к нам ко всем подбираются, раз он боится у себя ту укладку держать! Дай Бог, проедут. Боюсь, не приехали бы к нам еще нынче на двор незваные гости, не указали бы мне, хозяйке, новое место – в углу да под лавкой! Уж и не знаю, где я теперь – у себя в дому али нет?

Теперь рыдает и сама казначейша, и нянька, от испуга будто постаревшая вдвое, и ошеломленные девки, кстати припомнившие, что опальную семью тянут к допросу всю – до последнего челядинца. Заливаясь слезами, казначейша приказывает принести Дашин сундук из кладовой и сама прячет между шуб и шелков укладку своего брата, князя Афанасия Вяземского, тоже считающего себя накануне опалы. За годы, проведенные рядом с царем, который только из его рук соглашался принимать лекарство, князь научился распознавать грозу заранее и теперь был уверен, что она его не минует.

– Копила, берегла! – причитает казначейша, запирая сундук. Девки уже не то что плачут – воют, как по покойнику, так что на дворе разлаялись встревоженные цепные псы. – Копи вот! Роди вот дочь да вырасти, сыщи ей жениха! Не к месту будь сказано, а и Постниковых всех взяли! Я-то думала, к Яблочному Спасу породнимся!

Даша стоит, будто каменная, не чуя ни рук, ни ног. Она не причитает, не плачет со всеми, а только молча провожает взглядом уносимый огромный сундук со своим приданым, над которым она столько мечтала последний год, с того дня, как случайно увидела синеглазого отцовского гостя, безотчетно угадав в нем будущего жениха. Девушке чудится, что вместе с сундуком слуги уносят прочь все ее мечты и всю прежнюю, легкую и привольную жизнь.

Они проснулись рано, чуть не с первыми лучами солнца, упавшими на широкую, застланную новым бельем постель. Дима пережил жутковатую минуту, когда спросонья спутал свою новую подругу с Людой и чуть не назвал ее этим именем. «Женщины такого не прощают!» Он пытался понять настроение Марфы, но это ему не удавалось – она попросту ничем его не проявляла, лежала, глядя в потолок, и о чем-то размышляла. Он предложил ей на выбор стакан вина или томатный сок – все, что уцелело от вчерашней скромной пирушки. Она выбрала сок, Дима выпил вина и немного пришел в себя.

– А я еще вчера утром знала, что этим кончится, – сказала Марфа, ставя на пол пустой стакан. Она сладко потянулась, села в постели и лукаво взглянула на Диму: – Я всегда знаю заранее.

– Я – нет, – ответил он довольно сдержанно. Его покоробило слово «всегда» – получается, его ставили на одну доску с теми самыми воздыхателями, которые, по ее словам, смертельно надоели Марфе.

– Ну естественно, ты не мог ничего предвидеть, – самоуверенно заявила она. – Ты же меня не знаешь.

– А ты меня знаешь?

– Узнав одного мужчину, узнаешь их всех. – Марфа достала из сумочку щетку и принялась расчесывать темные спутанные локоны. – Я видела, что ты меня хочешь. Если бы не Люда, ты бы не выдержал еще в Москве. Даже одной ночи не продержался бы.

Дима не отвечал. Его уязвлял и тревожил этот тон – Марфа как будто подтрунивала над ним и его нечистой совестью. Он мог бы ответить тем же, напомнить о ее старой дружбе с Людой, о том, что она сама с ним заигрывала… Но ему не хотелось затевать ссоры. Эта ночь была чудесной и очень отличалась от пресных, почти супружеских ночей с Людой. «Наверное, я просто не создан для брака, – подумал он, одеваясь и стараясь спрятаться за открытой дверцей шкафа. – Люды нет и недели, а я уже…»