Анна Малышева - Ночь опасна

Сам он, усевшись за руль, часто поглядывал на Тамару. Вероятно, ожидал, что женщина разговорится, но та молчала. Олег представил ее как свою супругу и больше никаких комментариев не делал.

– Нам недалеко, – сказал Семен Федорович. – Можно бы и пешком, но вот ноги… А ноги – это мой хлеб, они меня кормят.

Олег припомнил поговорку о звере, которого кормят ноги, но, разумеется, не высказал ее вслух. А Тамара все так же равнодушно, не отрывая взгляда, смотрела в окно. Она выглядела скучающей, уставшей от мужниных капризов супругой и великолепно, на взгляд Олега, играла свою роль.

В самом деле, доехали меньше чем за двадцать минут. И чем больше они приближались к району Чистых прудов, тем больше волновался Олег. «Вот оно, вот… – стучало у него в висках. – Все сходится! Здесь живет владелец книги, сюда пришла Мария… Здесь назначила мне свидание Нина». Вероятно, те же соображения были и у Тамары, но она держалась стойко, и по ее лицу нельзя было заметить никакого волнения.

Машина остановилась в конце длинного, плавной дугой загибающегося к центру переулка. Семен Федорович вышел и пригласил спутников следовать за ним. Миновали подворотню и оказались в замусоренном, тесном дворе. Здесь стояло несколько разномастных домиков, один из которых выглядел настоящим ветераном. Бревенчатый, черный от времени двухэтажный дом, с тусклыми окнами и заколоченными крест-накрест дверями. Он выглядел нежилым, однако Семен Федорович направился именно к нему. Обогнув угол, потянул на себя ручку массивной, обитой дерматином двери. Она открылась – хлипкий замок не был заперт.

И все трое оказались в холодной, нетопленой прихожей. Или вернее сказать – в сенях. Свет слабо проникал сюда из маленького, завешенного линялой тряпицей окошка. Сени, от пола до потолка, были забиты каким-то громоздким хламом. Остро пахло сыростью и мышами. Тамара невольно придвинулась ближе к Олегу, и он ощутил мягкое, горячее касание ее шубы. Нашел в глубине меха тонкие пальцы, и они быстро, тайно ответили ему нервным сухим пожатием.

– Нас ждут, поэтому открыто, – пояснил Семен Федорович, осторожно пробираясь к дальней двери. – Звонка-то нет.

– Я здесь, Сема, здесь, – неожиданно отозвался из глубины дома странный, какой-то невнятный голос. Казалось, заговорила сама избушка – растягивая и пережевывая слова, не делая между ними четкой границы. Дальняя дверь отворилась, и возникшая в проеме фигура приветливо поманила гостей войти.

Еще одни сени – крохотные, устланные рваным линолеумом, явно добытым на помойке. В углу – кованая чугунная вешалка, несколько огромных стеклянных бутылей и угрожающе накренившийся, хилый табурет. Пол ощутимо уходил под уклон – казалось, визитеры начинают спускаться в сырую вязкую темноту. Но тут вспыхнул свет, и они оказались в маленькой душной комнатке.

Олег не знал, куда смотреть – у него разбегались глаза, такое он видел впервые. И никогда бы не поверил, что подобный особнячок может уцелеть в самом центре Москвы, где земля на вес золота, а печное отопление приказало долго жить.

Треть комнаты занимал кафельный бок огромной печки. От него так и веяло стужей – Олег ненароком задел его плечом. Жарко в комнатке было оттого, что в розетки были воткнуты шнуры от двух мощных обогревателей. Он взглянул на Тамару – у нее разгорелось лицо, она торопливо расстегивала шубу.

Комнатка была крохотной, не больше десяти метров общей площадью. Но потолок оказался высоким, да еще украшенным лепниной. Все стены были сплошь увешаны картинами – как успел заметить Олег, довольно посредственными и явно современными. В основном это были пейзажи, да еще встретилось два-три натюрморта. Из прочей обстановки присутствовал низенький столик с гнутыми ножками и такое же приземистое, превосходно сохранившееся креслице. Обе вещи – явно из прошлого столетия, а может быть, из этого самого особнячка. И конечно, в комнате наличествовал сам хозяин.

Это был бледный, какой-то отсыревший старичок с пустым младенческим взглядом голубых глаз. Несмотря на страшную жару, он был одет очень тепло – на плечах меховая жилетка, на ногах – коротко обрезанные валенки. Семен Федорович поздоровался с ним за руку и представил своих спутников:

– Вот эти молодые люди, Кирюша. Я тебе говорил.

Тот впился глазами ему в лицо, кивнул и перевел взгляд на гостей. Олег слегка поклонился. Он не знал, как себя вести, что подумать. Но чувствовал – если эта книга в Москве, ее настоящее место именно здесь. Он даже ощущал ее присутствие где-то в недрах особнячка.

«Кирюша» – в нем действительно было что-то детское, выжидающе смотрел ему прямо в глаза. Олег смущенно заговорил:

– Мы слышали, у вас есть эта книга, так вот…

Но Семен Федорович моментально его перебил:

– Не отворачивайтесь, он вас не слышит. Читает по губам.

– Говорите, пожалуйста, медленнее, – снова протянул этот глухой, невнятный голос, проглатывающий согласные и путающий звуки. На некоторых звуках его заедало, совсем так, как западает и долго звучит клавиша старого пианино. Гласные перетекали одна в другую, и понять что-либо было почти невозможно.

И тут вперед выступила Тамара. Отчетливо артикулируя – вероятно, так она занималась с нерадивыми учениками, – женщина коротко и толково объяснила цель визита. Кирюша обрадовался:

– Да, есть такая книга!

Тамаре пришлось перевести это для Олега. И в дальнейшем, что бы ни произносил хозяин особнячка, она быстрым шепотом передавала его слова Олегу. А тот говорил много и охотно, совсем не считаясь со своим физическим недостатком и с тем, что слушатели мучительно напрягались, чтобы его понять.

– Он говорит, что знает эту книгу, видел ее, – переводила Тамара. Она раскраснелась – то ли от жары, то ли от волнения и совершенно вышла из роли равнодушно скучающей жены. Впрочем, и Олег обо всем забыл. При первом же взгляде на Кирюшу у него из головы вылетели все приготовленные для него легенды.

– Говорит, что книга очень редкая и ее никогда не продавали. Поэтому о ней никто ничего не знает. А он знает.

– Чего он только не знает, – дружелюбно подтвердил Семен Федорович. Букинист по-свойски расположился в креслице и жевал неизвестно откуда взявшееся яблоко. Возможно, он принес его в кармане пальто. – Тип колоссальный! Не упускайте возможности, посмотрите на него хорошенько. Глух, как тетерев, на оба уха, таким и родился. Был беспризорником, побирался, всю страну изъездил, в Москве попал в детдом для дефективных. Научили его там говорить, читать, рисовать. Открылись способности… В свое время был известным иллюстратором!

Семен Федорович ностальгически вздохнул:

– Теперь уж его забыли. Пережиток прошлого, никому не нужен… Но этот домик все-таки при нем остался, от Союза художников когда-то перепало. Здесь у него мастерская. На старости лет открыл у себя новый талант – пишет старичок маслом, светотень осваивает. Не сдается! А ведь всю жизнь гуашью работал. Верно, Кирюша?