Виктор Доценко - Биография отца Бешеного

За последнее десятилетие наша армия настолько потеряла в глазах собственного народа, что едва ли не каждый призывник считает своим долгом "откосить" от армии, и мне показалось немаловажным изменить это положение, вернуть уважение к военной форме, поднять дух военного патриотизма. Поэтому мой герой безоговорочно стал не просто бывшим военным, но сохранившим преданность армии, боевым друзьям патриотом своей страны и своего народа.

Сейчас, когда вышло более десятка книг о Савелии Говоркове, уместно задать вопрос: получилось ли это? Ответа долго не было. И вот получаю письмо из Георгиевска Ставрополь-ского края. Предлагаю вашему вниманию отрывок из него:

"...Меня зовут Гуляев Алексей Николаевич. Мне 21 год. Ваш герой изменил меня, а также мои взгляды на жизнь. Я научился стоять за себя, изменилось мое отношение и к военной службе в армии. Раньше я не хотел идти служить (боялся дедовщины и боевых действий), но ваши книги изменили мое отношение к этому.

28 июня 1999 года я призываюсь на службу в армию. Большое спасибо ВАШИМ книгам! Они заставили меня не бояться армии, теперь я иду служить по собственному желанию. Благодаря Вашим книгам я БРОСИЛ КУРИТЬ, ЗАНЯЛСЯ СПОРТОМ И НАУЧИЛСЯ СТОЯТЬ ЗА СЕБЯ..."

* * *

Если и были какие-то сомнения на этот счет, они отпали после этого письма, и я благодарен его автору...

Но тогда я находился в поиске образа моего героя. В какой-то миг показалось, что именно такой образ, какой видится в моих мечтах, и вырисовывается. Постепенно, шаг за шагом, сложился, как мне казалось, герой моей книги. Долго размышлял над именем, отчеством и фамилией, наконец решил, что они должны быть исконно русские: Савелий Кузьмич Говорков. Прозвища, возникающие в разных историях, соответствовали ситуации, в которую он попадал. В Афганистане он стал Рэксом: именно так называли себя "за Речкой" воздушные десантники. Бешеным назвали его в местах лишения свободы, и это прозвище сохранилось за ним и на воле, - так его стали называть враги. Ненавидя его, всячески стараясь расправиться с ним, уничтожить, они уважали его как личность, как достойного противника. И конечно же, как истинный киношник, я использовал в книге способ киномонтажа, перемешивая реальные действия с воспоминаниями. Это усиливало динамику, ускоряло ритм повествования. А четко выписывая внешность каждого персонажа, вплоть до мельчайших деталей, я заставлял читателя видеть то, что вижу и сам. К примеру, у каждого прочитавшего "Войну и мир" своя Наташа Ростова, свой Пьер Безухов, мне же захотелось, чтобы МОЙ читатель видел МОИХ героев такими, какими вижу их я сам.

Мне думалось, что это удалось. Однако мне мало было своих собственных ощущений, и я пошел "в народ". Вы даже не можете представить, сколько раз я сам прочитал свою, довольно объемную, рукопись разнообразным людям и компаниям! Я был так увлечен своей книгой, что читал ее, используя все свое актерское умение, и как мальчишка радовался, когда видел адекватную реакцию на свое чтение. Однако этого было уже мало: мне как воздух нужно было профессиональное мнение: почему-то, читая и перечитывая книги уважаемых советских писателей, близких мне по духу, - таких, как Борис Васильев, братья Вайнеры, Николай Леонов; смотря фильмы по сценариям Виктории Токаревой, - я считал, что над романом еще нужно работать и работать...

Особенно много дало мне внимательное изучение произведений Бориса Васильева и братьев Вайнеров. Я даже попытался познакомиться с ними, но в те дни мне не удалось: кого-то не было в Москве, а чей-то телефон я не достал...

С огромным трудом я добыл телефон Виктории Токаревой, имя которой было уже на слуху у всей творческой интеллигенции, и позвонил ей. Не помню, что именно я говорил: кажется, пытался рассказать о своем герое, но неожиданно Виктория сказала:

- Хорошо, Виктор, приезжай! - и продиктовала адрес.

Положив трубку, я с ужасом вспомнил, что единственный напечатанный экземпляр романа, с сотнями добавлений и пометок, находится у машинистки. Звоню ей, а та мне в ответ:

- Где обещанная бумага?

В те времена было катастрофически трудно с бумагой, и я не сумел достать нужное количество.

Понимая, что нельзя ссылаться на такие мелочи, понадеялся на удачу и, прихватив экземпляр рукописи ранних своих повестей, помчался к писательнице. Мне понравился ее уютный дом, стеснительная дочка, внимательная доброжелательность писательницы. Она накормила меня своим чудным борщом. Не стала корчить из себя знаменитость, не карабкалась на пьедестал, не изображала дикой занятости: взглянув на объем рукописи, спросила:

- Ничего, если я через недельку отвечу?

Однако через три дня Виктория позвонила сама:

- Виктор, я прочитала: сегодня подъехать сможешь?

- Конечно, уже еду! - с нетерпением воскликнул я.

Ее первые слова были:

- Виктор, что-то мне не совсем понятно: ты говорил об одной истории, а я прочитала две, и совершенно на другие темы?

Я начал что-то лепетать, но Виктория протянула мне свою рецензию.

Это была самая первая рецензия, да еще полученная от популярной писательницы: я ее сохранил, и мне хочется воспроизвести ее полностью.

"Я ознакомилась с повестями молодого писателя Виктора Доценко под названием "Жизнь продолжается" и "Тупик".

Повести написаны в жанре детектива - редком и излюбленном жанре для широкого читателя. Они написаны так легко и живо, что вполне могут быть использованы как сценарии для приключенческих фильмов.

Читаются легко, с большим интересом. Несут в себе благородную идею, большой воспитательный и нравственный заряд.

Есть в них художественные просчеты, но в задаче данного жанра эти просчеты допустимы.

Я искренне рекомендую повести В. Доценко для публикации и съемок.

С уважением

Виктория Токарева

24 июля 81 г."

Эта первая профессиональная оценка моего литературного труда вселила в меня какую-то уверенность, и я принялся с еще большим рвением работать над книгой, посвященной погибшим друзьям. А эти две повести, впервые положительно оцененные прекрасной писательницей Викторией Токаревой, издал в своем сборнике, но много лет спустя.

Полностью отдаться творчеству мешали трудности психологические и бытовые. В постоянный стресс вводили регулярные атаки моей тещи Веры Павловны. Почему не работаю, как все люди? Сколько можно не кормить жену и ребенка, все время полагаясь только на них, родителей жены? Еще более изощренными стали ее нападки после кончины Михаила Петровича, который безоговорочно верил в мой талант и, с удовольствием читая мои рукописи, часто пресекал нападки жены.

Много раз объяснял, что книга почти готова, и если ее издадут, то я верну ей все долги, но ничто не убеждало. Все чаще и чаще я сидел в своей коммунальной квартире и писал. От грубости и срывов меня удерживала забота жены: иногда, тайком от матери, выскользнув из квартиры, Таня приходила ко мне, чтобы подкормить.