Виктор Доценко - Биография отца Бешеного

Как известно, вода и камень точит. Постоянно капая на мозги дочери, она постепенно добилась своего, и Татьяна тоже стала все чаще и чаще намекать, что пора мне пойти хоть дворником, но приносить деньги в семью. Но все мои мысли были о романе. Я существовал в образах своих героев и в их мире. Проживал все радости и печали с каждым героем, пытаясь представить, как он или она поступил бы в той или иной ситуации...

Но постепенно в меня перестала верить даже собственная жена, и я остался единственным, не утратившим веру в свою звезду... Верить в грядущий успех было нелегко...

Отправившись на очередную встречу с участником афган-ской войны, в автобусе сунул руку в карман и обнаружил, что, кроме цельного полтинника, ни другой мелочи, ни других денег у меня нет. Боясь попасть в лапы злобных контролеров, попытался разменять полтинник, но ни у кого не оказалось нужной мелочи. Тогда я встал у кассы и стал собирать пятаки, чтобы набрать себе сдачу. Выходя на своей остановке, опустил полтинник в кассу и оторвал билет. Возвращаясь домой, сунул руку в карман, чтобы оплатить проезд, и вытащил вместо пятака тот полтинник.

Сначала удивился: откуда он? Потом залился краской стыда: наверное, вместо полтинника бросил в кассу пятак. Первым движением души было опустить полтинник в кассу, но мой голодный желудок напомнил о себе: полтинник - это же двести граммов докторской и полбатона хлеба! После короткой, но яростной схватки совести с желудком победил послед-ний! Более того, этот случай спас меня от истощения: потом, в самые трудные дни настоящего голода, я прибегал к спасительной тактике "неразменного полтинника", доведя свою технику до совершенства, чтобы не дай Бог привлечь внимание какого-нибудь дотошного пассажира. Такие встречались нередко, и я, заметив излишнее внимание к своей персоне, демонстративно отсчитывал "свои" сорок пять копеек, опускал полтинник в кассу, отрывал билет и спокойно отходил в сторону.

Впрочем, я никогда не злоупотреблял этим промыслом и более рубля не собирал. Этого рубля как раз хватало на двое суток... Иногда мне удавалось написать какую-нибудь статью, очерк или рассказ и "тиснуть" в одной из центральных газет, что давало от тридцати до шестидесяти рублей! На "газетные" деньги накупал для себя продуктов, а для Татьяны с Володей фруктов. К сожалению, это выходило не столь часто, а потому наши отношения становились все напряженнее и напряженнее. Долго так продолжаться не могло, и после очередных на меня нападок я не выдержал и предложил расстаться: в ноябре восемьдесят второго года нас развели. Однажды, перейдя лестничную площадку, позвонил в их квартиру, чтобы повидаться с сыном, но никто не ответил. Думая, что на выходные они уехали на дачу в Жаворонки, я позвонил через пару дней, и чужой голос мне ответил, сообщив, что они обменяли квартиру, но давать новый адрес запретили.

Такого предательства с их стороны я никак не мог ожидать: я очень любил сына и втайне надеялся, издав книгу, вернуться и засыпать их деньгами, но... жизнь уготовила мне самое страшное испытание!..

Кажется, именно тогда, обобщая горький опыт двух тещ, болгарской и московской, пришел к внутреннему убеждению, что жениться нужно на сироте...

Наступил восемьдесят третий год! У меня вроде все складывалось удачно появились реальные надежды обнародовать свое творчество. На радио тепло отнеслись к моим повестям и твердо пообещали, что я сам буду их читать в эфире. Но главным событием этого года стало окончательное, как мне тогда думалось, завершение романа, посвященного моим погибшим друзьям. Название "Смотри человеку в глаза" тогда казалось мне вполне подходящим.

Я изо всех сил пытался заинтересовать издателей своим романом, однако, к кому бы ни обращался, услышав, о чем он, все в буквальном смысле отмахивались, и, признаюсь, не без испуга в глазах. Я твердо уяснил, что безвестному, начинающему автору никогда не пробиться в таинственный и манящий сонм писателей. Потому и озаботился поисками известного писателя, который, как говорится, хотя бы чуть-чуть меня подтолкнул. С литературным наставником мне повезло.

Борис Васильев принял меня очень тепло, много расспрашивал о моей жизни, родителях, увлечениях. Сначала мне казалось, что этот удивительный человек просто умеет создавать впечатление того, что всерьез интересуется жизнью собеседника, но чем больше мы общались, тем глубже я убеждался в том, что Борис Львович не может жить по-другому: он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО близко принимает к сердцу все радости и горести того, с кем общается. А как дотошно он разбирал по косточкам мой роман!

Сколько доброты и тепла в этом удивительном человеке! Как много жизненных и литературных тайн он открыл мне! В одну из наших встреч Борис Львович сказал:

- Еще немного, Виктор, и твоя первая книга будет готова!

- Что толку, - с грустью вздохнул я. - Главное - найти того, кто захочет ее издать...

- Глупости говоришь! - Он недовольно нахмурился. - Главное для писателя вложить свой труд, свою душу, сердце, и рано или поздно люди оценят твое произведение! А чтобы ты дожил до этого дня, - он улыбнулся, - я попытаюсь тебе помочь... Думаю, в июне-июле буду посвободнее, а к тому времени, надеюсь, и ты отшлифуешь свой роман, тогда и начнем атаковать издателей...

Милый, дорогой мой Борис Львович, как же вы были правы, говоря о душе и сердце писателя! На всю жизнь запомнил я Ваши слова...

Работая над этой книгой, я ощутил необходимость повидаться с моим наставником. Созвонился с Борисом Львовичем, который пригласил меня на подмосковную дачу в Солнечногорске. С огромным волнением подъезжаю, а наставник, достаточно крепкий для своих семидесяти пяти лет, уже встречает на крыльце. Я вручил ему свои новые романы, и мы углубились в воспоминания. А перед расставанием сфотографировались на память. Через пару дней получаю от него одну из самых любимых повестей - "Завтра была война" с очень трогательным автографом:

"Признаться, я так и не научился подписывать книжки, дорогой Виктор Николаевич. А поэтому просто

Ваш Борис Васильев. 14.03.99".

Предыдущая наша встреча произошла незадолго до моего ареста: в конце января восемьдесят третьего года, и тогда я был так нетерпелив, что хотелось услышать мнение еще какого-нибудь маститого писателя... Моя близкая приятельница Виктория Стенберг в то время проявляла трогательное участие в моей судьбе и дала мне телефон Аркадия Вайнера, назвав имя человека, на которого мне следовало сослаться, чтобы, как заметила Вика, Вайнер меня "не отфутболил".

Собираюсь с духом и одиннадцатого февраля, как сейчас помню, в пятницу, звоню, представляюсь, говорю, от кого и по какому поводу.

Вдруг слышу:

- Сейчас свободен?