Сергей Валяев - Кровавый передел

Я очень долго шел через лес. Не верилось, что такие девственные леса могут сохраниться рядом с человеком. Потом я увидел: там, за деревьями, в мареве, пласталось огромное поле… Картофельное поле моей Родины… Я брел по нему, свежевспаханному и мокрому от дождя… Жирный чернозем прилипал к моим башмакам, и со стороны, наверное, казалось, что человек бредет по незнакомой планете. Но это была моя планета, хотя этого я ещё не понимал…

Я услышал тугой, напряженный гул автомобильных моторов; увидел — от дачи отъезжает правительственный кортеж из пяти машин.

Я закричал. Зачем? Я закричал, разрывая голосовые связки. И побежал наперерез. Зачем? Я месил чернозем и кричал в попытке обратить на себя внимание. Неужели я забыл инструкцию телохранителей? Они имели полное право пристрелить меня как объект, представляющий повышенную опасность для слуги народа и его бесценной жизни.

Я упал лицом в мокрый чернозем, как падал в детстве на дорогу после дождя… Поднявшись, снова попытался бежать. Зачем?

Автомобили набирали скорость. И шли по трассе в сиянии солнечного света. Но вдруг я увидел тени от этих машин. Тени, точно огромные крылья хищных птиц, летели над картофельным, родным для меня полем…

И я все понял. Я понял, что останусь на этом поле. И буду жить. Другого мне не дано.

Потом — как озарение. Я увидел салон последнего автомобиля. В нем молодые, крепкие и уверенные люди. Эти молодые люди, мне знакомые (Орешко, например), смотрят в мою сторону… И не узнают. Им по инструкции не положено узнавать странного, грязного, нелепого, орущего субъекта, мотающегося по черноземной целине… Я даже слышу их голоса:

— Уже готов, командир. С утра пораньше…

— Кажется, хочет, чтобы мы подвезли до города?

— Живет своей содержательной жизнью.

— Да-а-а, загадочный русский народ!

Потом правительственный кортеж ушел за горизонт. А был ли он?.. Или это игра теней? Не знаю.

Я опустился на колени. Под рукой оказалась родная планета. Она держала меня грубой, зримой, черноземной силой. Я принялся ладонями черпать дождевую воду из лунки и пить ее… Пить…

Я был один в поле и, кажется, жил.

Итак, время подводить итоги. Неутешительные.

Когда-то, в другой жизни, я щелкал школьные задачки как орехи. Что же теперь? 15 — 9 = 6. Пример прост, если не знать, конечно, что скрывается за этими цифрами.

Военно-полевой трибунал влепил мне за мои же прегрешения пятнадцать лет зоны. Много это или нет? Для вечности — это тьфу, мелочь, мгновение. Для меня, гвардии рядового жизни, признаюсь, многовато. Хотя жаловаться грех — шел я по расстрельной статье 102 УК (умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах). Как говорится: повезло. Наверное, стране требовались дополнительные рабочие ресурсы, и меня, будущего лесоруба, пожалели и отправили на трудовой фронт. На пятнадцать годков.

И я закрылся, как моллюск в раковине. На девять долгих лет. У меня были хорошие учителя по психологии и по школе выживания в экстремальных условиях. Впрочем, зона была в каком-то смысле элитарной. Для спецконтингента, коим являлись грешники из всевозможных правозаступнических органов. Здесь я познакомился с удивительными и занимательными фигурами, деяния которых подпадали под все статьи УК. От получения взятки до оскорбления подчиненным начальника и начальником подчиненного. Многие на сибирском курорте курвились, превращались в шушар-осведомителей и гнид-предателей. Надеюсь, мой язык доступен широким массам населения? С некоторыми членами Семьи я, однако, сдружился. Известно, что зековская дружба самая крепкая и надежная. После боевой. И поэтому растительная жизнь в вертухайском дендрарии была вполне терпима и возможна. Жить да жить. Да случились странные, загадочные, полудикие события на воле.

Союз нерушимый республик свободных, как известно, расцветал буйным и пышным цветом великой Римской империи эпохи её распада. Однако что-то случилось в политической природе. У нас, в империи. Появились заметные признаки тления, зловония и легкого недоумения у народонаселения, не понимающего, что же на самом деле происходит в кремлевско-урюпинских коридорах власти. А там, вероятно, начинали бродить первые призраки капитализма.

С хищническим оскалом.

В зоне тоже начали проявляться первые признаки демократических, простите, преобразований. К Хозяину стали активно прибывать партиями высокопоставленные милицейские чины: майоры — подполковники — полковники, и наконец, словно алмаз без огранки, явился генерал Бревнов, зять бывшего выдающегося политического деятеля всех времен, безвременно скончавшегося, и весьма неудачно — в День милиции. То есть праздник был испорчен. И не только праздник. Судьба повернулась ко многим не лучшей, скажем так, стороной. И когда миролюбивые зеки увидели в своих малопроизводительных, промерзлых рядах генерала Бревнова, который, как и все, ежился в вельможном бушлате, то пришло понимание: процесс необратим. Надо ждать теплых ветров перемен. И они скоро задули, эти ветры. И так, что крепкий лагерно-хозяйственный механизм развалился вместе со страной. Три августовских дня (подозрительно провокационных) сменили одних слуг народа на других. Оковы пали — и свобода… Свобода?.. Из одной зоны в другую?..

Единственное, что меня удивило, так это оперативность освобождения группы товарищей заключенных. Среди них оказался и я. Очевидно, нас посчитали жертвами репрессий и, без лишних церемоний оформив гражданами свободной России, отправили по местам бывшего проживания. Бывают и такие чудеса на свете, господа! Вероятно, на радостях победители надрались до чертиков и с пьяных глаз напортачили в следственно-полицейском департаменте. Словом, я не особенно сопротивлялся гримасам судьбы.

Девять лет и пятнадцать. Почувствуйте разницу. Я, как никто, эту разницу чувствовал. Да, судьба подарила мне шесть лет. И что же? Я не испытывал никаких чувств. Я возвращался в никуда. Меня никто не ждал. Мама? Она умерла. Там, на далекой подмосковной даче. Перед очередным заснеженным Новым годом. Мама устала ждать меня, и её похоронили в промерзлой родной земле. Об этом мне написала письмо девочка Аня. Она прислала ещё несколько весточек, а затем замолчала, и я понял: девочка выросла. Наверное, танцы в совхозном клубе закончились веселой свадьбой. И слава Богу!

Я возвращался в другую страну. Странные, нелепые слова преследовали меня: перестройка, демократия, конверсия, консенсус, суверенитет, процесс и так далее. На железнодорожных станциях состав постоянно атаковали орущие, озверевшие от капитализма толпы. В открытые окна вагонов предлагали все: от водки — колбасы — селедки — семечек — валенок — тряпья до револьверов работы местных умельцев. Над перроном висел дикий, надрывно азиатский вой звуковое тавро беды, нищеты и Божьего проклятия.