Сергей Валяев - Кровавый передел

Я покачал головой: действительно, перемены существенные. И поднялся с кресла.

— Спасибо, Боря, но вот я не пью… Да и коньяк нынче не коньяк, коли клопами не пахнет…

— Вроде пахнет, — понюхал бутылку полковник. — Надеюсь, наш разговор, Саша?..

— Могила, — пообещал я.

У двери мы расстались. Фроликов успел мне сообщить, что его подпись на ходатайстве о моем досрочном освобождении тоже имеется. Я его поблагодарил — теперь понятна мелкая суета чиновника в генеральском кабинете. Зачем так волноваться: что было, то прошло. Хотя, признаться, была в этой встрече какая-то недоговоренность. Слишком театрально её срежиссировали. Кто тогда режиссер постановки? И зачем? Я понял, что все эти сомнения и вопросы не для моего обленившегося на лагерной диете ума, и отправился дальше. В гости. К старым приятелям. Шел по знакомым, обновленным ремонтом коридорам. Всюду и везде перестройка фасада. Даже в таком учреждении, где коридоры напоминают тюремные коридоры, если, разумеется, не обращать внимания на дорогое дерево стен и паркетные половицы.

Я без труда нашел нужный мне кабинет. Секретарь-майор поинтересовался с любезностью крокодила: кто я такой и к кому, собственно?

Я на доступном ему жаргоне ответил, кто я и к кому следую. За девять лет меня научили играть по пятому номеру, то есть симулировать психическое заболевание. Так проще обращаться с исполнительными дураками. Пока майор приходил в себя от услышанной, малопонятной для его ушей фразы, типа: «Мас хиляю — зырю кент, а за ним петляет мент. Сбоку два, — кричу. — Кирюха! Бог послал, валит рябуха. Завалились в шарабан и рванулись мы на бан. Ночь фартовая была…», ну и так далее; словом, пока секретарь пережевывал словесный кашкар, [4] FНаркотики (жарг.). я открыл дверь в кабинет. Кабинет этот был генеральский. С видом на площадь. За длинным столом сидел мой приятель Орешко. К моей радости, был он в гражданском костюме. Если и он полковник на генеральской должности, застрелюсь. Облысевше-постаревший Орешко поднял голову.

— О, Иван с Волги! [5] FДерзкий хулиган (жарг.). — радостно закричал. Проходи-проходи.

— Музыку знаешь, барин?

— А как же. Работа такая… Вернулся, значит. Дай-ка я тебя помну. Мы обнялись по-солдатски. — С тела вы лебедь-с, а с души, наверное, сухарек?..

— Жунг я!

— Жунг, жунг — это как?

— Злой одногорбый верблюд.

— Ну, брат, жаловаться грех: мы тут тебя выцарапали… коллективом… Под шумок демократических примочек… Пока Председатель у нас деляга-доходяга…

— Вижу, — подошел к окну. — Что ж вы Феликса сдали?

— Эдмундович сгорел в революционном порыве масс, это правда, хохотнул Орешко, подошел к холодильнику. — Но лучше он, чем мы? — Вытащил из холодильного агрегата бутылку янтарного коньяка и яблочные мячики. Махнем по маленькой? Для душевного уюта?

Я искренне удивился по поводу постоянных мне предложений врезать или махнуть по маленькой. Веяние времени? Орешко меня не понял. Я ему в деталях рассказал о встрече с бывшим секретарем Николая Григорьевича. Пришло время удивляться моему приятелю:

— Что за чертовщина? Что так Кроликов засуетился?

— Кроликов?

— Это боевая кличка Фроликова, — отмахнулся Орешко, разливая коньяк по стопочкам. — Ничего не понимаю…

Я поинтересовался, в каком Управлении трудится наш общий знакомый. Оказывается, трудился полковник Фроликов в следственном, заместителем начальника. Я присвистнул: ба, растут же люди, как баобабы в Африке.

— В корень зришь, товарищ, — хохотнул Орешко. — С сильными мира сего на дружеской ноге…

— Сильные меняются, как перчатки, — заметил я, — а Фроликовы…

— Вот именно, Саша, все изменилось. И ничего не изменилось, — сказал мой приятель. — Все завязалось в такой узелочек… Советую не развязывать… — Поднял стопочку. — Ну, за возвращение?

— Давай лучше помянем, кто лег под кресты. Из наших, — предложил я.

И мы выпили. У коньяка был запах крепкого, палеозойского клопа. Я сказал об этом. Орешко усмехнулся: старые запасы, до консенсуса, мать его, меченого, так!

Мы ещё поговорили о текущем политическом моменте, о сложном международном положении на евроазиатском континенте, о женщинах; пропустили ещё стопочку за мое возвращение; и пока мы вели светскую беседу, мой приятель Орешко сочинил записку такого интересного содержания:

«Все слушают! Завтра на Тишинке в 10. Если будет хвост, оторви. Будь здоров, бродяга!»

Я прочитал содержательную записку. Она мне понравилась конкретикой и высокохудожественным смыслом. К сожалению, Орешко сжег клочок бумаги, конспиратор хренов. Лучше бы отдал мне, я бы его слопал за милую душу.

Потом хозяин кабинета поинтересовался, куда это я направляюсь. Без ключей. Оказывается, благодаря усилиям товарищей моя квартира уцелела для меня, превратившись, правда, в конспиративно-любовное гнездышко. Чекисты тоже люди и тоже хотят любви и ласки, сказал Орехов-Кокосов. Я с ним и не спорил, хотя за девять лет, кажется, превратился в евнуха. Но не будем нервничать по поводу дам, а то все закончится статьей 117 УК (изнасилование).

Я звякнул ключами, как колокольчиками, и гаркнул, чтобы все службы Лубянки слышали:

— Ну, жду в гости, дорогой мой. Значит, завтра, вечерком… Чайком с коньяком-с…

— Да-да, — отвечал внятно Орешко, показывая мне увесистый кулак, чтобы я не переигрывал, народный артист зоны № 9. (Если за отсчет брать Кремль как зону № 1.)

Словом, мы тепло попрощались, и я отправился своим тернистым путем, а мой приятель Орешко — полковник, кстати, на генеральской должности — сел управлять дальше оперативными службами во благо новой, нашинкованной криминальными элементами России.

Я шел по незнакомому-знакомому городу. Те же улицы, площади, переулки, то же механизированное стадо, те же дома, но вот публика… Публика изменилась: в лицах появилась какая-то демократическая, скажем так, нагловатость, граничащая с хамством. Чувствовалось, что народец, получив относительную свободу, не знает, как её с умом приложить. Все свободы сконцентрировались, на мой взгляд, в свободе торговли. Народонаселение поделилось на тех, кто продает, и на тех, кто покупает. Такого количества залежало-фальшивого товара я никогда не встречал; как и все пустое, тряпки цвели всеми цветами радуги, горела на солнце самоварная медь перстней, со смрадным душком парилась колбасная продукция, а водка была из ржавых опят. Кошмар! Если это демократия, то с таким угаром… Вдохнуть этого базарного смрада и безропотно лечь под пресс шлакоблочной плиты, чтобы не видеть распада великой нации. Замалинить девять лет, чтобы, вернувшись, увидеть инфекционное мурло крикливо-базарной лахудры. Надеюсь, я понятно выражаюсь?