Сергей Валяев - Кровавый передел

Проклятие! Где алмаз, Саша? Спросил я себя, продрогшего и протрезвевшего, подобно куриным тушкам, поставляемым нам по бартеру за нефть и газ. Я прыгал вокруг колодца и задавал себе этот простенький вопрос. Если слямзили, то кто? О том, что алмазная птичка у меня, знали трое. Я. Сын государственно-политического чиновника. И Орешко. Я исключаюсь сразу. У меня алиби на девять лет. У Сынишки тоже. Он те же девять лет мучился под кипарисами на Американском континенте. Остается кто? Верно, Орешко! Как говорил в таких случаях Николай Григорьевич: за такую работу полагается в три места — в харю, в спину и в двери… А если я ошибаюсь? Утеряв ум и бдительность на хозяйских нарах. Зачем полковнику Орешко, генералу без пяти минут, мелкий, комканый камешек? Разве что супруге подарить на праздник всех трудящихся землекопов? Тем более вычислить секретку Феникса, находясь в здравом уме, невозможно. Только такой расхристанный болван, как я, мог утопить птаху в сельском искусственном водоеме. Действия дурака не просчитываются никем. Кроме, разумеется, другого дурака. Значит, надо искать ещё одного дурака. Похожего на меня. М-да.

А быть может, оно и к лучшему. Собственно говоря, зачем мне лишние хлопоты? Если судьбе будет угодно, то я снова поймаю Феникс за хвостовое оперение. Хотя вопрос остается открытым: кто, понимаешь, того… Ну, конечно же, понятно, какое емкое, как впадина, словцо я хочу употребить в полном объеме, но не хочу, поскольку человек, сдержанный в своих чувствах.

После ледового крещения я взбодрился на всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, мыслить я начал более конструктивно и решительно. Период романтической адаптации закончился — время действовать.

Наступили смородиновые сумерки, а я уже был готов к отъезду. Пес, почувствовав скорое расставание, заскулил. Я закрыл дом, но открыл сарай и приказал:

— Охранять как зеницу ока. — Тузик вздохнул, как человек, мол, чего уж тут охранять, одни дрова. Я пошкрябал собачью спину, грубую, как солдатская шинель. — Я вернусь, бродяжка, — пообещал.

Собака вздохнула и лизнула руку шершавым, теплым языком, благословляя в дальний путь. Хоть одна живая душа будет жить ожиданием меня. Это приятно. Однако прочь сентиментальность и грусть. Вперед-вперед, туда, где фальшивый блеск и искренняя нищета, где смерть и жизнь играют друг с другом в жмурки, где главный принцип: никаких принципов. Вперед, Алекс, публика заждалась от тебя, коварного, смертельных номеров. Вперед!..

В город я вернулся в девятом часу вечера. Удобное время для убийств. Жертва за день притомилась и потеряла бдительность, она мечтает об ужине и ласковой жене; жертва торопится в уютное гнездышко, подсчитывая с удовлетворением капиталец, политический или финансовый, который она наработала за этот трудный день; жертва счастлива своим полноценным существованием, и ей кажется, что мир у её ног. Ан нет. Пуля-дура останавливает этот бег к счастью.

Жизнь, как дивиденд, замораживается. К сожалению, навсегда. В результате нелепого случая ласковая супруга получает мужа в состоянии, когда тот уже не может поужинать в кругу друзей. Друзья вместе с женой скорбят и недоумевают, почему такое несчастье обрушилось на голову примерного семьянина и принципиального политика, будущего отца нации. По этому поводу хочу сказать лишь одно: пуля не такая уж и дура; она, как правило, ищет и находит того, кто заслужил свинцовый её поцелуй. Хотя, не спорю, бывают и неприятные исключения. Особенно когда в городские трущобы выходят на охоту рожистые недоумки со стрижеными, крепкими, как подошва, затылками. Не будем, однако, отвлекаться. Город встретил меня бестолковой толпой на дорогах и озверевшей ГАИ, мешковатые представители коей со старенькими АКС на брюхах сдирали шерсть [10] Сдирать шерсть — грабить (жарг.). с дачников. Мои фальшивые документы на меня и машину были в полном порядке, но с оружейным арсеналом в багажнике не покатаешься, как с любимой девушкой на велосипеде. Пришлось покружиться по улочкам и переулкам, пока не спрятался под тень массивного дома. Дом был старый, времен Первой реконструкции имени товарища Сталина; здесь, я знал, жили бывшие революционеры и почетные военачальники. Я выбрался из автостарушки и увидел будку телефона-автомата. Будка была кстати. В ней пахло мочой и пустыми обещаниями. Я набрал по памяти номер, который запомнил из прошлой ещё жизни. Увы, так сложились обстоятельства, что я вынужден вторгаться в чужую размеренную жизнь. Имел ли я на это право? Не знаю.

— Да, я вас слушаю, — услышал я знакомый голос сквозь шум морского прибоя.

— Добрый вечер, Лика, — сказал я.

— Добрый вечер. Извините, вы?..

— Море — это лужа. По сравнению с океаном… Это Саша. Вот вернулся из командировки…

— Саша?

Кажется, тебя напрочь забыли, Саша? К несчастью, там, где ты имел счастье находиться, не было будки телефона-автомата. Ты бы, родной, звонил каждый Божий день.

К моей радости, Сашу вспомнили. И верно, такой прохвост не забывается. Никогда.

Я наболтал что-то о дальней командировке в тропическую Африку и был частично прощен. И приглашен в гости.

Со спортивной сумкой на боку, с полевыми цветами и бутылкой коньяка я тотчас же явился. К удивлению Лики, которая была потрясена скоростью моего передвижения в пространстве. Девушка практически не изменилась, лишь предательские морщины старили улыбку.

— Все такой же… барбос…

— Лика, я к тебе сразу, — cолгал, — с самолета…

— И я тебе поверила?

— С поезда. Из Африки…

— Из нашей, родной. Северной?..

Я насторожился: что за чертовщина? Откуда информация у девушки о моем активном отдыхе на вечной мерзлоте? Лика же была покойна, как богиня во время вахканалии. Была занята букетом полевых цветов и хрустальной вазой. Была хрупка и беззащитна. Разумеется, женщина, а не ваза, черт бы меня подрал! Так позорно обмишуриться. И поделом нагленькому гаеру. Женщины подобны минам замедленного действия; и эту истину я забыл, декоративный барбос.

Я внутренне подобрался: а вдруг Лика — агент ЦРУ, тогда мне несдобровать. С женщинами, как известно, я неспособен сражаться на равных. Разве что только в койке.

Между тем на кухне мы устроили небольшой праздник. В честь моего неожиданного возвращения в светскую жизнь. По этому поводу выпили несколько стопочек клопового коньяка. Лика захмелела, была прекрасна и беззащитна. Я решил, что время задавать интересующие меня вопросы.

— Ты агент ЦРУ?

— Нет.

— Агент японской разведки «Ямаха»?

— Да.

— Агентурная кличка?

— Цукерман-сан.

— Откуда вы, Цукер, узнали о Селихов-сане?

— От верблюда.

— Только правду, Цукерман…

— Лучше харакири…

Ну и так далее. В конце концов мы оказались на ложе пыток, где я угрозами и ласками добился правды: оказывается, генерал Батов Семен Петрович был знаком с замом по кадрам нашей Конторы неким Колосковым А.А. (добродушный алкоголик, ныне на заслуженном, пенсионном отдыхе). А кому, как не заму по кадрам, знать, где его кадры хоронятся от пытливой общественности.