Сергей Валяев - Кровавый передел

— Значит, знала, и ни одной весточки, — посетовал я, дурак.

— Знала, и были весточки…

— Не получал… Клянусь любовью…

— Вот они, — и вырвала ящик ночного столика. Ящик перевернулся — из него выпорхнули птицами конверты с коротким, номерным адресом, впаявшимся в мой малоподвижный мозг.

— Прости, — и поцеловал родное лицо, запрокинутое к ночному потолку, где отпечатывались осенние деревья и наши осенние судьбы.

Лика спокойно посапывала на моей руке. Трудно понять женщин, это правда. Все они немножко сумасшедшие по природе своей. Их действия, их желания часто не поддаются никакой здравой логике. Этим они и опасны, своей непредсказуемостью. С ними не пойдешь в разведку, это точно…

Зуммер моей бомбы [11] Бомба — карманные часы (жарг.). заставил действовать. Эти часы были мне подарены медвежатником по прозвищу Булыжник; мы с ним сдружились, он был честен и прост, как сейфы, которые он курочил без ума, служа при этом в органах внутренних дел в звании прапорщика. Какие только судьбы не встречаются, но мне надо торопиться. Два часа ночи время, удобное для черновой работы и знакомств. Я осторожно выпростал руку из-под женской головы. Лика продолжала спать, утомленная моим агрессивным поведением и очень любвеобильным… Потом я выбрался в коридор, длинный, как туннель. Там оделся и, прихватив ключи от генеральской квартиры, тихонько из неё улизнул. На время.

Город спал, однако в освещенных рекламой центрах, скажем так, развлечений золотой молодежи было оживленно. Ночные бабочки в коротеньких юбочках из плюша порхали от одного пестика к другому. По центральным проспектам летали импортные космические челноки с хмельными водителями и такими же пассажирами. Чувствовалось, что демократическая молодежь основательно взяла жизнь за холку.

Припарковав машину в темном переулочке, я дворами прошел к старенькому особнячку, сиротой притулившемуся к стеклянно-бетонной громадине гостиницы «Националь». Гостиница была известна всему миру своей плохой кухней и отличными проститутками, способными и мертвых поднять из родового склепа.

Условным сигналом звонка я встревожил обитателей деревянного теремка. Дверь мне открыл молодой человек с лицом боксера, неоднократно битого как на ринге, так и в жизни. В глухой ночи прозвучал пароль, примерно такой:

Я. Здесь продается спальня Людовика Шестнадцатого?

Он. Да, но спальня продана, осталась тумбочка от Людовика Семнадцатого.

Я. В тумбочке удобно хранить картошку?

Он. Не знаю, как картошку, а вот бананы…

Ну и так далее. В общем, мы друг друга узнали по газете «Правда» в моей руке. (Шутка.)

Мы покружили в лабиринтах узких коридоров, пока не оказались в комнате, напоминающей аппаратурой отсек космического корабля. Я почувствовал себя одновременно и Белкой, и Стрелкой. Да, далеко за горизонт шагнул технический прогресс. Что удобно во всех отношениях; особенно для тех, кто наблюдает… На экране буйными красками осени золотой цвела картинка: гостиничный номер для монархических особ. За экраном сидел человек с лицом чеховского провинциального врачевателя. В кресле спал грузный толстячок с иссиня-небритыми щеками и лысовато-медным черепом. Мы познакомились: боксер с перебитым носом назывался Степа Рыдван; руководитель-врачеватель — Никитин; дрых в кресле — Резо, по прозвищу Хулио, который, по признанию друзей-товарищей, был необыкновенно любвеобилен по причине своего природного темперамента.

— Что-нибудь новенькое, неожиданное? — поинтересовался я.

— Все пока одно и то же, — усмехнулся Никитин и переключил видеокамеру в спальню.

Там, на царском ложе, спали двое ангелочков. Один из них мне был знаком: Сын государственно-политического чиновника; второй — незнакомый мне юнец с кудрями. Увиденное я отрезюмировал так:

— Что-то поголубел Сынишка на американском континенте.

— Есть такая партия и у нас, — заметил Никитин.

— Всю лучшую заразу к нам, — сказал я. И спросил: — Какие на завтра планы? У секс-меньшинств…

— В двенадцать встреча с родителями. В родном доме… В шестнадцать с Утинским…

— Что за гусь?

— Банкир. Из бывших комсомолят…

— Падло, — буркнул Степа Рыдван.

— Встречи будут под контролем? — спросил я.

— Все будет как в кино, — кивнул Никитин.

Я напомнил известную цитату о том, что кино является для народных масс важнейшим из искусств. Без него жизнь трудящихся и крестьян была бы пресной и малопривлекательной. Мы должны запечатлеть на пленку такие сцены, чтобы народ раз и навсегда понял, с какой сластолюбивой властью ему приходится иметь дело. Народ должен знать своих главных героев, воплощающих в жизнь сложные задумки невидимых режиссеров.

Потом мы обсудили ещё некоторые детали нашей обширной работы. Мне вручили спутниковую трубку для экстренной телефонной связи, и я отправился восвояси. Досматривать прерванный сон. О Фениксе — ясном соколе, черт бы побрал эту алмазную птаху!

Вернулся я на место своей временной дислокации вовремя. Лика просыпалась.

— Эй, лунатик! Я тебя уже пять минут жду… Наверное, лопал борщ из холодильника?.. Проголодался, мой сладенький…

— Сейчас тебя съем, сладенькая… Ам…

— Ой, я невкусная…

— Ам! Ам! Объедение!..

Ну и прочая любовная ярмарка чувств. Все закончилось закономерным упадком наших сил, и мы погрузились в сон, как в болото, покрытое плешинами изумрудного мха.

И приснился мне сон: будто я голый, как заяц, бегу по мягкому, бархатистому болоту. Прыгаю с кочки на кочку. И если остановлюсь — смерть, кочка тотчас же уходит в жирную жижу небытия. И я бегу-бегу-бегу… Куда?

После такой чертовщины я проснулся разбитым, как после марафона. Где я? Что со мной? И почему один? Где прекрасное ночное создание? Пошел на поиски его, создания. В кухне обнаружил под вазой с полевыми цветами записку, из которой следовало, что Лика ушла на трудовой фронт в НИИ, я же должен чувствовать себя хозяином, должен съесть борщ горячим и по возможности купить: хлеб, молоко, сметану и картошку (10 кг). М-да. Начиналась безоблачная семейная жизнь. Представляю, как буду выглядеть на оперативном мероприятии с десятью килограммами картофеля, банкой сметаны, с пакетами молока и буханками хлеба. Ох, женщины-женщины, как скучно было бы без вас, родные… Чашкой кофе я взбодрил себя и, когда последовал сигнал через космос, уже пребывал в полной боевой готовности.

Город купался в золотой осени бабьего лета. Воздух был чист и прозрачен. Во всяком случае, в озелененном районе, где бастионной крепостью возвышался многоэтажный кирпичный дом. В крепости жили слуги народа. Те, кто продолжал служить на благо животу своему, и те, кто уже закончил многотрудное служение несчастной Отчизне. Бывший государственно-политический чиновник проживал тоже в этом доме имени Социалистического обеспечения. Постарел ГПЧ и, кажется, даже присел росточком. Я его увидел, когда тот выгуливал псиное недоразумение — болонку — по территории, защищенной оградой и постом милиции. Что и говорить, везде и всюду — зоны как вечное проклятие…