Сергей Валяев - Кровавый передел

…нет ничего прекраснее, чем просыпаться утром, не зная, что принесет тебе день, но зная, что он принесет что-то… Как ошибался классик мировой литературы. Лучше бы я не просыпался вовсе.

Боль. Было такое впечатление, что варварские руки хирурга извлекли из моей черепной коробки мои же мозги и шваркнули их в помойное ведро, где плескался едкий, убойный коктейль «Сиреневый туман», а пустое пространство головы залили плавленым свинцом. Бррр!

С трудом приоткрыв глаза, я обнаружил свое отравленное тело в своей квартире. Это радовало. Но было ещё одно тело. И тоже подозрительно сиреневого, безжизненного цвета. Я вспомнил, что это тело принадлежит Горацию, дитю гор. Требовалось срочное лечение. К счастью, лекарство оказалось под рукой. Бутылка коньяка как приз в лотерее, где главный выигрыш — человеческая жизнь.

Я и мой неожиданный как бы гость молча поправили общее состояние своих измученных организмов. Свинцово-однотонные краски мира исчезли вместе с болью. За окном кружили, искрясь под солнцем, рафинадные снежинки.

— Зима? — удивился мой гость. — А я где?

— В СССР, — ответил я.

— А ты кто?

— А ты кто?

— Я — Гера, можно — Гаррик, с двумя «р», или Гораций.

— Тогда я Смирнов-Сокольский.

— Тебя я видел. — Осмотрелся. — А где второй?

— Кто?

— Ну, Сокольский…

— Я в одном лице. Так бывает. Неужели ты, Гораций, все забыл, что вчера было?

— Почему? Все помню. Но с трудом.

— Ну, как играли в рулетку.

— Ууу, проиграл?

— В дым, в туман, мой друг Горацио.

— Е'их мать-рулетку! Жулье! Сам же свидетель!.. А у меня система, просчитанная компьютером… Так они и машину натянули, как глаз на жопу! Жуть.

Я пожал плечами: что делать? У каждого свой маленький бизнес. Рыночные, мать её демократию, отношения. За все надо платить, даже за удовольствия. О «Сиреневом тумане» лучше уж умолчать, как о символе нашего разлагающегося бытия.

— Бррр! Какая это гадость, — проговорил Гаррик. — Вся наша жизнь.

— Что делать? — вздохнул я, как Принц Датский. — Надо быть, Гораций. Надо жить. Надо шевелить мозгами, — и как бы нечаянно сбросил на ногу собеседнику книжный кирпич.

Великолепный Гоша обматерил меня, но книгу поднял. И удивился: неужели я, Смирнов-Сокольский, тоже занимаюсь проблемами психологии и парапсихологии? Почему тоже? — в свою очередь удивился я. Ученый Гаранян увильнул от прямого ответа, сказав лишь, что занимается некоторыми проблемами, связанными с человеческим мозгом. Одна проблема, отреагировал я на это, — финансирование. Деньги на революции и путчи изыскиваются, а на разработки того, что кипит в человеческом горшке, нет. Наука о мозге хиреет, как саксаул в Антарктиде. Беда. И горе моей Родине.

— Нашей, — поправил меня Гаранян. И пронзительно посмотрел на пустой стакан. — Ап! — И стакан вдруг от его взгляда сдвинулся и заскользил по столу. И упал в мои руки. Я открыл рот. Иллюзионист расхохотался, довольный собой. — Детские все это шалости…

— Перемещение предметов в пространстве с помощью целенаправленного волевого импульса, — прокомментировал я. — Телекинез.

— Вот именно, — хмыкнул Гаррик. — Но это все чепуха. Есть серьезные разработки. Телепатия, например…

— Не может быть, — не поверил я.

— Я тебе говорю, — ударил себя в грудь Гораций. — Есть одна Контора, больно серьезная и ультрасекретная… Даже я там шестерка… Хотя есть лохматая лапа…

— Дела! — восхитился я. — Слава Богу, есть кому защитить Отчизну. — И предложил выпить за тех, кто стоит на страже наших государственных интересов.

— Нет, пьем только за Родину, — сказал Гера. — Все эти государственные интересы кончаются мордобоем.

— Это в самую точку! — польстил я собутыльнику.

— А ты мне нравишься, Смирнов-Сокольский. Я, кажется, твою статью читал… Где, не помню…

— В «Мурзилке», — отшутился я. — Давай за нас, ученых, любящих свое Отечество!

— Это в самую точку, — польстил мне собутыльник. — Слушай, а давай я за тебя похлопочу? А что? Конторе головы нужны!

— Сомневаюсь я, — занервничал. — Не люблю ответственности. И потом: кто меня с улицы возьмет?

— Какая улица? Я, Гера, — лучшая рекомендация! Ты меня уважаешь?

— Уважаю, Гораций, но…

— Цыц! — И, цапнув телефонный аппарат, неверной рукой набрал известный только ему номер. (Номер я запомнил, так, на всякий случай.) — Профессора Гараняна, дорогая! — Подмигнул, потом заклекотал на своем родном, горном языке. О чем они, племянник и дядя, говорили, можно было только догадываться. По выражению лица великолепного Гоши, впрочем, нетрудно было понять, что беседа протекала в трудном русле для моего нового друга. Кажется, его посылали туда, откуда мы все вышли. А вышли мы, как известно, из народа. Утешить себя Гаррик мог лишь тем, что его посылали вместе со мной. Наконец, бросив трубку, неуемный ученый плюнул в сердцах. Бюрократы! Верят бумаге, не человеку! Ууу, крючкотворы!.. У тебя документы там, публикации?..

— Все в полном порядке, — пожал я плечами. — А что?

— Наживку я бросил. Может, проглотят?.. Собственной тени боятся, суки!

— А ну их всех к лешему, — махнул я рукой. — Надо быть выше обстоятельств, мой друг Горацио.

— Плохо меня знаешь, — буркнул великолепный Гоша. — Дружба сильнее всех обстоятельств. Я, бля, буду не я!

Я уж был не рад, что связался с таким ярым поборником справедливости и мужской дружбы. Кажется, Орешко обмишурился в легкой надежде забросить разведчика в моем лице в тыл врага. Меня ждет бесславный крест. [77] Конец, смерть (жарг.). Впрочем, зачем крестить, если можно психотерапевтическим массажем сделать из человека милого и жизнерадостного идиота, равного по интеллекту придорожному репейнику.

М-да. Лучше бы я не просыпался. Зачем? Чтобы попозже уснуть вечным сном? Светлая перспектива, что и говорить.

А что же мой новый друг Горацио? Реквизировав документы и журнальные публикации Смирнова-Сокольского, он с угрюмой решительностью отправился мараться. [78] Заниматься преступной деятельностью не своего профиля (жарг.).

Я уже ничего не понимал. Неужели все так просто: нашли безупречного пропитого лебедя, [79] Лебедь — пьяный (жарг.). на котором сможем свободно влететь в запретную зону им. Семена Буденного? Не думаю, что в этой зоне трудятся одни ударники социалистического труда. Если зона принадлежит ПГУ, из меня сделают омлет по-лубянски. Или, в лучшем случае, задумчивого, повторюсь, зомби. Уж не знаю, что лучше.

Мои сомнения развеял полковник Орешко. Правда, пришел он ближе к вечеру, сохраняя, вероятно, инкогнито. Поскольку моя квартира была радиофицирована, мой приятель находился в курсе всех перипетий дела. На мои недоуменные многочисленные вопросы он отвечал спокойно и уверенно. Во-первых, я много пью, это вредно для моей печени и нашей Акции; во-вторых, я забываю, что я — не я, а Смирнов-Сокольский, более того, моя карточка [80] Лицо (жарг.). практически неизвестна широкому кругу новых оперсосов, [81] Оперсос — оперативный работник (жарг.). и поэтому я могу смело выгуливать себя в секретной зоне санатория в качестве м.н.с. или доцента; в-третьих, великолепный Гоша выступает лишь в качестве отмычки; в-четвертых, через день я должен быть готов к выполнению миссии. Я высказал сомнения по поводу сроков. Чего-то недоговаривая, Орешко ответил, что, мол, все находится под контролем.