Сергей Валяев - Кровавый передел

Демонстрации на Первое мая, разговоры на кухнях, анекдоты, стабильность на окраинах империи и в ценах на хлеб и водку — демонстрации протеста каждый день, разговоры на площадях, свобода слова, войны на окраинах империи, цены на хлеб и водку, уходящие в какую-то необозримую бесконечность…

Что из двух зол лучше и краше? Не знаю. И, кажется, никто не знает. Нет в нашей стране мягких, переходных красок. Если мазать черным, так дегтем; красным, так кровью.

Я сел на старый, как мир, стул, выставив на стол бутылку водки начало всех начал. Старик приоткрыл створку века.

— Кажись, не сон?

— Не сон, батя.

— А ты кто? — Поднимался. — Знакомая вроде вывеска.

— Из своих, Алексей Алексеевич.

— Да? — удивился. — Совсем позабыли, позабросили, как перекройка эта лиходейская… Ааа, чего там, диалектика… Попал Алексеич под каток истории и… бутылки, — вытащил из тумбочки два грубых стакана. — Вроде ты, сына, из «девятки»?

— Из нее, родной, — согласился. — Был когда-то.

— У меня память на вывеску, ой-ей-ей! — Разливал водку в стаканы. Самый надежный сейф — это у меня, — постучал себя по крупному лбу. Значит, ангел-хранитель, ну-ну. — Приподнял стакан. — Не чокаемся, праздники кончились, одни поминки… Оставил Боженька Россию, оставил, черт старый, — привычно и жадно заглотал содержимое стакана, занюхал корочкой хлебного огрызка. — А ты чего, сына, слаб на подлую?

— За рулем, Алексей Алексеич. — Сивушный, химический запах убивал наповал.

— Небось диву даешься от этого вертепа? — развел руками. — Доченька родная выгребла сюда, как мусор. Да я ей в ножки кланяюсь: живу, как хочу. Хочу пью, хочу соседку ласкаю, хочу за свайку держусь, [83] Держаться за свайку — заниматься онанизмом (жарг.). - осклабился, снова наполнил стакан. — За жизнь во всей её красе!

Я понял, что мне надо поспешить с изложением своих проблем. Что я и сделал, подтвердив слова родными денежными знаками, на сумму которых можно было устроить и свадьбу и поминки одновременно. В течение месяца.

— Это что, сына? — обиделся бывший кадровик. — Совесть я ещё не пропил, хотя хочу.

— Батя, рыночные отношения, — пожал я плечами. — Плачу за труд.

— Уговорил, — махнул рукой. Наморщил свой марксистско-ленинский лоб. Селихов, говоришь? Ангола? Семидесятые?.. Подполковник?

— Да. Кто ещё с ним из Конторы?.. — сдерживал я свои чувства.

— Ангола? Дай-ка для просветления мозгов…

— Алексей Алексеич!

— Не бойся, ангел-хранитель… У меня от смазки шестеренки ходко пойдут. — Прислушался к себе. — Есть контакт!.. Ангола. Семьдесят второй год. Первый секретарь посольства Фирсунков Фаддей Петрович, я его ещё Пердовичем кликал; второй секретарь Орлов Кузьма Кузьмич, он уже помер, это точно; пресс-атташе Селихов Владимир Иванович… Кого еще, сына? Повара не помню.

— Фирсунков? На пенсии, наверное?

— А где ж ему ещё быть. Ты с ним поаккуратнее, он-то мужик ничего, на цветах скиснутый, а вот жена у него стервь необыкновенная, всему дипкорпусу давала, чтобы у её Пердовича карьера генеральская вышла… Как же её звали-величали?.. Лилия, во!.. Цветок такой на речках да в прудах.

— Я знаю, — сказал, поднимаясь со стула. — Спасибо за информацию.

— А зачем тебе, младший, то прошлое? Живи настоящим, как я. Провожал. — Ты гляди, какой я боец Красной Армии. — Открыл дверь в коммунальный коридор, гаркнул: — Милуня, гуляем в полную. Нам водочки, Витьке молочка. — И мне: — Витек мой, ей-Богу… Изловчился я, подлец…

Я удивленно хмыкнул. А из кухни молнией вынесло яростный вопль, смысл которого был предельно ясен. Даже младенцу Витьке. И я поспешил удалиться из мира простых, далеко не дипломатических отношений. Каждый живет, как он может и как желает того его измученная душа.

Душа-душа. А вдруг в хилое, сиреневое тельце Витька по теории реинкарнации влетела душонка Виктора, Сына бывшего государственно-политического деятеля? Представляю, какой вырастет ребрик [84] Пройдоха (жарг.). и бандит. В лучших традициях нашей беспредельной действительности.

Через несколько часов моя автостарушка месила снежную кашу на скоростной трассе Москва-Париж. (Шутка.) До Франции я не добрался, пришлось свернуть в дачную местность, находящуюся недалеко от первопрестольной. Место было престижным и заселялось исключительно генералами, дипломатами, спортсменами и охальными бандами малолеток.

Конечно же, меня не ждали в терем-теремке. В два этажа. С бельэтажем. И поначалу встретили с легким паническим недоумением, будто я явился на светский раут в плавках. Особенно взволновалась жена бывшего первого секретаря посольства СССР в Анголе. Она была похожа на пережженную перекисью кудахчущую квочку, радостно и пугливо захлопотала по хозяйству. Моложавая дочь, копия мамы, тоже была выбита из привычно сонного состояния зимней спячки. Была она то ли старой девой, то ли дурой, то ли невестой на выданье. Не знала, как вести себя с молодым человеком — или кокетничать, или быть неприступной, как скала. Сам же Фаддей Петрович оказался вполне достойным своих женщин — в меру затуркан этими крикливо напряженными курицами. У него была одна радость в жизни — теплица. Этакий маленький стеклянный дворец для цветов. Туда мы и отправились. Для конфиденциального разговора.

— Мужчины, только вы недолго, — предупредили хозяйки. — Вас будут ждать пельмени. Сибирские пельмеши. С сюрпризом.

Я чуть не упал в сугроб: про пельмени мне — все равно что удавленнику про веревку и мыло. М-да. В женщинах наша сила.

Мы прошли по протоптанной в снегу тропинке и угодили… в весну. То есть в теплицу. Она была добротная, теплая, и в ней вкусно пахло черноземом. Тюльпаны, как солдаты в алых шлемах, стояли на ухоженных, удобренных грядках.

— Вот, Александр Владимирович, радость и утешение, которые всегда со мной, — шумно вздохнул Фирсунков, повинился: — Правда, продаю… радость свою… А что делать? Пенсия моя моим девочкам только на заколки.

— Весна красна, — польстил я садоводу-огороднику.

— Родненькие мои. — Провел рукой над буденовками тюльпанов, и в голосе бывшего дипломата-разведчика было куда больше нежности и любви, чем в общении с его «девочками». — Секунду, Александр, — и, словно вспомнив рисковую молодость, извлек из тайника бутыль с домашним вином. — Тсс! Сам делал. Из вишни и… табуретки.

— Табуретки? — хмыкнул я.

— Нет, вы, Саша, только попробуйте. — Разливал розовое вино по алюминиевым кружкам. — Баламутное винцо, Александр Владимирович. Пьется соком. Голова светла, точно светлица. А потом — брык! И спишь как убитый!

— Как убитый! — повторил я.

— Знак качества гарантирую. — И мы чокнулись кружками. — Ну, будем живы, Саша, не помрем!