Сергей Валяев - Кровавый передел

Под стеклянной крышей вокзала, как в пробирке с чумой, бурлила жизнь. Мазутный запах дороги и вагонов смешивался с кислым, мерзким запахом общепита. У ларьков теснились потенциальные жертвы недоброкачественных продуктов и промышленных товаров. Пассажиры пригородных электричек спешили на свои трудовые места, вливаясь в метро, как мутный поток канализации, которую прорвало в местах общего пользования. По радио объявили о прибытии скорого поезда. Носильщики в валенках и тулупах покатили тележки по холодному перрону в надежде повстречать простофилю из теплых краев.

…Тепловоз втянул под крышу вагоны, седые от изморози. В окнах угадывались утомленные лица путешественников. Наконец состав, вздрогнув, остановился. Из вагонов командирами производства выбрались проводницы, вытерли тряпками поручни. Потом, как из дырявого мешка, посыпались оживленные, гыкающие люди с медным загаром на радостно-встревоженных лицах.

— О, як я змерз, як цуцик!.. Дэ моя торба?.. Шо цэ таке, громадяне?!

Я приготовился к самому худшему: к горластой тетке, бой-бабе с торбой за плечами, дергающей за руку сопливую девчонку. Но, слава Богу, ошибся. Из вагона почти последними вышли милая, скромная старушка, похожая на учительницу биологии или пения, за ней выпрыгнула девчушка лет шестнадцати в джинсовом костюмчике. Гарная такая дивчинка.

— Екатерина Гурьяновна? — поклонился я. — Я — Саша… Здравствуйте.

— Саша? Ах, да, Саша. Вы нас встречаете? Нам сказали… — растерялась старушка. — Ой, Саша, это Ника… Деточка, ты где?

— Я здесь, бабушка, — улыбнулась дивчинка.

Цветы были бы кстати. Для бабушки. Но я про них забыл, про тюльпаны, например, с огородика бывшего дипломата.

— А у вас мороз кусает, — заметила Екатерина Гурьяновна.

— Простите. — И, подхватив саквояж, я повел гостей столицы к машине, дежурно интересуясь: — Добрались благополучно?

— Всю ночь топили, — пожаловалась старушка.

— Было как в Африке, — хмыкнула Ника.

Я посмотрел на девочку более внимательно. Чем-то она была схожа с Асей, которая, помнится, не послушала меня и погибла на черном шоссе. Боже мой, когда это было? Сто лет назад. И ничего нельзя вернуть. Ничего не осталось от прошлой жизни. Только память.

Мы загрузились в автомобиль и не спеша покатили по заснеженным московским улицам. Город проснулся, и чувствовалось его напряженное, сдерживаемое снегом и морозом дыхание. Молодое солнце, отражаясь в стеклах и витринах, куролесило на дороге. Пешеходы отважно бросались под колеса транспорта, чтобы так просто уйти от проблем сложной жизни. Однако водители были внимательны и вовремя нажимали на тормоза.

— Москва, — с уважением выдохнула Екатерина Гурьяновна.

— Да, не Одесса-мама, — согласилась девочка. — У нас зимой тишина, как на кладбище…

— Деточка, — укоризненно проговорила тетка.

— …а у вас шумно, — закончила мысль Ника.

— Это реформы скрежещут, — сказал я.

— Саша, вы против реформ? — удивилась Екатерина Гурьяновна.

— Я против костоправов, которые по живому…

— Ну, без кровушки у нас и хлеб не растет, — вздохнула тетя Екатерина.

— Бабушка, без политики, а? — вмешалась Ника. — Все это пустые разговоры.

— Устами ребенка, — согласился я. — Какие могут быть разговоры, когда, простите, жрать хочется. Каждый день.

— А мы колбаски одесской вам везем, — поняла меня буквально простодушная тетушка. — Домашняя, с перчиком.

— Ба…

— Все в порядке, Ника, — твердо сказал я. — Всю жизнь мечтал о такой колбасе. Южного направления. Да ещё с перчиком.

Кажется, я не совсем был понят, да это и не так важно. Радует другое: нельзя победить народ, у которого сохранилась потребность дарить друг другу натуральные продукты. В данном случае домашняя колбаса из Одессы, да ещё с перчиком, есть символ свободы духа от власти проходимцев, шкурников, дураков и прочих кремлевских тузов. [89] Туз — лицо, занимающее руководящие должности и прикрывающее расхитителей (жарг.).

Когда машина подъехала к знакомому мне дому эпохи кроваво-победной Реконструкции, я вдруг окончательно осознал потерю. Все можно вернуть. Даже долги. Не возвращаются время и жизнь дорогого тебе человека.

Мы медленно поднялись на этаж. Ключом я открыл дверь. Запахи прошлого, как и наши с Ликой тени, гуляли по квартире. Было грустно. Все молчали, совершая скорбный путь по заброшенным, пыльным комнатам. В кухне тетушка Катя всплакнула:

— Лика-Лика, у неё слабые легкие были; ей бы жить на бережку морском…

— Да, — неопределенно ответил я. (Существовала официальная версия: смерть от воспаления легких.)

— Что нам тут делать, не знаю. На каких мы тут правах?

— Не волнуйтесь, Екатерина Гурьяновна, все бумаги там, документы переоформят. Сейчас должен подъехать человечек…

— Ой, Саша, мне эта столица что пряник покойнику. Вот для Ники если?.. А где она?

— Там, — отмахнулся я. — Библиотеку смотрит.

— Она мне внучка. Не родная, да любимая.

— Как это? — не понял я.

Тетушка Екатерина принялась подробно рассказывать о хитросплетениях ветвей гносеологического древа. Из рассказа, если кому интересно, следовало, что у нее, Екатерины, была сестра Таисия, Царство ей Небесное, у которой была дочь Вера, шалопутная такая, так вот она выскочила замуж за моряка-китобойца Федю, а у Феди была дочь пяти лет Ника; через год моряк Федя погиб в походе за китами, а Верка уехала в Австралию за хорошей жизнью, там и затерялась… А Лика — дочь от старшей сестры Варвары, Царство ей Небесное…

О Боже! Я почти ничего не понял, все смешалось под крышей моей черепной коробки. Понял единственное, что все вышесказанное очень похоже на путаный бесконечный телесериал мыльной оперы, где герои ищут друг друга и находят в последнюю секунду долгоиграющей истории. А впрочем, чего не бывает в нашей чудной, как видение, жизни?

Между тем легкий завтрак с домашней колбасой был готов к употреблению. Я заварил чай, жиденький для гостей, себе — покрепче.

— Ника? Деточка? Где же она? — заволновалась тетушка Катя.

— Потерялась, — и отправился на поиски человека.

Нашел я Нику в генеральском кабинете. Она пролистывала книгу из серии «Жизнь замечательных людей»: «Полководец Александр Македонский». Полезное чтение для подростков. И не только. Для маршалов тоже.

— Назад, в прошлое? — поинтересовался я. — Прах веков манит?

— А почему вы так красиво говорите? — сказала егоза. — По-книжному?

Существенное замечание. Что-что, а ради красного словца… Признаюсь, я растерялся; пробормотав нечто невразумительное, я пригласил вредное юное создание на утренний чай.

Сели завтракать. Чай. С перченой колбасой. Обстановка за столом уютная, домашняя. Говорили обо всем и ни о чем. О ценах, моде, погоде, нравах молодежи, родственниках, школьных успехах Ники: она заканчивала десятый класс с золотой медалью… Я старался не блистать красноречием. Я умею учиться на собственных ошибках. И чужих тоже.