Сергей Валяев - Кровавый передел

Полина хотела переубедить меня — я ещё нужен обществу, да нам помешали голодные вопли со стороны Михайла Ломоносова.

Мы поспешно и невнятно попрощались. До лучших, сытых времен. И я, рассуждая о случайностях и превратностях судьбы, отправился в стойло. Менять обувь. И образ жизни.

Через несколько дней я обустраивал родное деревенское поместье. Дикий и отощавший Тузик встретил меня враждебно, как народ эпохи реформ. Но был подкуплен тушенкой. Я имею в виду пса, конечно.

Все работы я решил закончить к Первомаю, славному празднику всех угнетенных масс. Почему именно к Маю? Не знаю; видимо, я был как все и любил выполнять планы к дате. Любой.

С энтузиазмом я взялся за работу. И скоро почувствовал себя мерином. На последнем издыхании.

Комнаты я освободил от лишней мебели — можно было играть в гольф. Проблема возникла, когда я попытался заняться строительством. То есть тоже решил перестроить свое мелкочастное хозяйство. Процесс пошел плохо, как и в молодой республике. Потому что каждый гражданин должен заниматься своим делом. Пилот — летать над облаками, моряк — ходить по штормовым океанам, шахтер — бастовать под землей, а телохранитель (бывший) сажать огурцы и картофель. Не более того.

Когда я разбил руки молотком и на мою голову упали доски, вроде как бы надежно прибитые, я выматерился на всю округу. Громко. На мой ор тут же явился дед Евсей. Да-да, тот самый, любитель табуретного самогона и смородинского края.

— Тю, ты чего, Саныч, заходишься?

— Так это… вот… мать его так, — только и сказал я. — В смысле, ремонт…

— Так это… того… Чего сам-то? — удивился Евсеич. — Тута без специалисцов труба.

— Как?

— Ну, специалисц-цов надо… по столярному делу… по слесарному…

— Это точно, Евсеич, — признался я, потирая ушибленные места тела и головы. — Я не слесарь. Тогда кто?

— Дак я… это… и Муса, — находчиво отвечал дедуля, затягиваясь самокруткой из козье-коровьих отходов производства. — Муса из татаринов, но хозяин добрый; мы с ним завсегда на пару… — Оглянулся по сторонам, крякнул нерешительно. — Много фронту работы, однако…

— И что?

— Гонорарий от фронту, а фронту тут хватает.

Я понял, что капиталистические щупальцы социалистического монстра проникли и сюда, за сто первый километр. Интересно, почем нынче труд столяра и слесаря? Этот вопрос расстроил деда, он закашлялся, занервничал, забубнил снова о фронте и проблемах переходного периода; глаза его съехали со своих привычных орбит. Не принимала его душа рыночных отношений, и все тут. Наконец бизнесмен от сохи выдавил:

— Так это… по совести ежели, значит… вот. Ежели с отхожим местом, то сто долляров!

— А без? — спросил я с угрозой. (А где же патриотическая любовь к рублю?)

— Пятьдесят, — ответствовал «новый русский». — Но денюжку уперед!

— Э-э-э, нет, денежку потом.

— Не-е, уперед!

— Не-е, назад!

Наши бурные и базарные отношения закончились тем, что мы пришли-таки к консенсусу (ненавижу это глистоподобное слово, но иначе и не скажешь). Мы заключили устный договор о том, что по окончании каждого рабочего дня я выражаю благодарность бригаде в рублевой сумме, равной двум долларам по биржевому курсу. И так в течение двадцати пяти рабочих дней. Обновленный объект должен быть сдан к Первому мая!

Пошкрябав затылок и тем самым взбив над головой пыльное облачко, Евсеич поинтересовался: нет, не почему именно к этой дате должен быть готов объект, а не знаю ли я, случаем, какой там курс на этой чумовой бирже? Я не знал.

— Так это… Узнаю, Саныч. — И дедуля ходко удалился в сторону ММВБ.

Я побежал в противоположную сторону. К речке Смородинке. Я решил повторить все рекорды ГТО, а некоторые и побить. Бить морды, когда в этом возникает острая необходимость, тоже надо уметь делать профессионально. Как заколачивать гвозди в рассохшиеся доски нужника.

Словом, каждый должен заниматься тем, что определено ему звездами. В этом сермяжная правда нашей мимолетной жизни. Мимолетной, как выдох. Или вдох.

…Я дышал, точно бронепоезд с запасного пути, который решили доставить своим ходом на выставку исторических ископаемых. О, мои легкие! Где ваша удаль? Было такое впечатление, что увяли они, как розы на морозе.

Проклятие! Мои несчастные легкие, простреленные, прожженные, отмороженные; не органы, а какие-то отбивные в провансальском соусе! Бррр!..

Мой бег по тропинке, вихляющей вдоль р. Смородинки, напоминал бег зайца во хмелю.

Свинец в ногах, цезий в копчике, плутоний в глотке, а в глазах чудные видения атомных сполохов.

Бедный зайчик Саша!

Наконец я понял, что должен прекратить революционные методы восстановления народного хозяйства в отдельно взятом организме. Эволюция, только эволюция. Спешить некуда. До Первого мая ещё далеко. И поэтому я прекратил бег по пересеченной местности. (Если все это можно было назвать бегом.) И оглянулся окрест себя. Бог мой, создатель: свободное пространство темного поля с тающими снежными островами соединялось с горизонтом, образуя мощное полотно природного величия. И рядом с ним, с полотном природы, человечек, пигмей из пигмеев, жалко комплексующий по поводу своей роли на планете. Это я говорю про все человечество. Да, убого и глупо сие Божье творение-недоразумение; корыстолюбиво, хитро и злобно. Хотя иногда, конечно, бывает и бескорыстно, и весело, и умно, и добро. М-да.

Веселый перестук топоров и лай собаки сбили меня с философских обобщений. Что такое? Неужели курс доллара такой высокий, что бригада уже приступила к трудовым подвигам? Я оказался прав: Евсеич и ещё один крепенький старичок развернули кипучую деятельность на подворье, возмущая ретрограда Тузика, не принимающего всей псиной душой реформаторской ломки.

— Эх, дирибиридернем, что ли, Саныч?! — вскричал весельчак Евсеич. Опосля трудового денька!

Выяснилось: пока я мучился со здоровьем на широких просторах родины, дедуля стреканул в Дом культуры, где находился единственный на всю округу пункт обмена валюты, и установил, что курс доллара к рублю такой!.. Ого-го!.. На два бакса можно выкупить четыре отечественные бутылки сулейки. [125] Сулейка — водка (жарг.). И поэтому энтузиазм бригады был понятен: когда есть конкретная мечта, почему бы и не помахать топориком?

Я сел на теплое крыльцо. Давно, когда мир был огромен, отец тоже работал с деревом, и свежая сосновая щепа брызгала в стороны, а я, бутуз, ловил её, пытаясь жевать. Мне нравился незнакомо горьковатый вкус. Нажевавшись щепы, я начинал вопить благим матом: горько! Отец смеялся: что, брат, мир познаешь? Мама хлопотала вокруг меня: ну, что за дурачок? А я понял: вкус жизни оказывается и горьким. Как вкус поражения.

К сожалению, обстоятельства бывают сильнее нас. Иногда. Пока я не могу, например, найти подозрительного лекаря по фамилии то ли Латынин, то ли Доспехов, то ли черт его знает как. Трудно вернуть прошлое. И вернуться в него.