Дей Кин - Каждый может умереть

— Ты принесла вечернюю газету?

— Нет, не принесла.

Ричардсон открыл балконную дверь и взял газету с коврика.

Жара не спадала. В девять часов было так же жарко, как и днем.

Многие жильцы плескались в бассейне. Еще больше их отдыхало в шезлонгах. В квартире Ромеро плакал не то ребенок, не то молодая женщина.

Он закрыл дверь и развернул газету. Заголовок гласил:

«ЗВЕЗДА СГОРАЕТ ДОТЛА!»

Он не мог решить, нравится ему заголовок или нет. В некотором роде заголовок был гораздо более клеветническим, чем все, сказанное Джонсом. Джонс пытался указать на то, что в жизни покойной девушки настало время, когда она захотела делать нечто большее, чем открывать рот, жеманно улыбаться и следовать туда, куда указывали ее соски. Она захотела быть актрисой. К несчастью, что также отметил Джонс, ее киностудия не могла допустить, чтобы это случилось. Они не могли позволить себе разрешить ей изменить хотя бы одно жеманное слово или изящное волнообразное движение или даже надеть лифчик.

Почему? Да потому, что она стала всеамериканским секс-символом. Именно такой, какой она была, она приносила им самые высокие кассовые сборы.

Он устроился поудобнее в мягком кресле.

— Вся газета об этом. На первой странице ее фотография из «Беспризорницы». А также стоп-кадр — она делает отпечатки своих ступней для потомства в фойе Китайского театра Граумана. Может быть, ты сделаешь на этом немного паблисити? Может быть, кто-то из репортеров дожидается у клуба, чтобы побеседовать с тобой?

— Ха, — хмыкнула Лили.

— Здесь говорится, что полиция разговаривала с доктором Гэмом.

— Это другое дело. Он был ее психоаналитиком. — Лили открыла дверь гардеробной комнаты и встала, держа перед собой полотенце. — Что там говорится про доктора Гэма?

— Не так много. Полиция разговаривала с ним, пыталась отыскать какой-то мотив ее самоубийства.

— Он его знал?

— Нет. Здесь приводятся его слова о том, что, хотя она, по общему признанию, была невротичкой, в последний раз, когда они разговаривали, она была довольно бодрой и воодушевленной по поводу новой картины, в которой планировала сниматься. По крайней мере, бодрой и воодушевленной для нее.

— Почему для нее?

— Гэм рассказал полиции, что Глория была очень несчастной молодой женщиной.

— С чего бы это ей быть несчастной?

— Согласно Гэму, из-за многих вещей. Включая сильно развитый комплекс неполноценности и чувство неуверенности в себе.

— При всех ее деньгах и друзьях?

— Я просто читаю то, что здесь написано. Но лейтенант, который ведет это дело, задал Гэму тот же самый вопрос. И как ты думаешь, что он сказал?

— Что?

— Что теперь, когда она больше всего в них нуждается, он не видит никаких друзей. Знаешь этот старый эпизод: Цезарь — Марк Антоний.

— Ну да, — неуверенно проговорила Лили.

Она вернулась в гардеробную и прошлась полотенцем по пропущенным местам. По какой-то причине она чувствовала себя подавленной. Не хотелось признаваться, но в том, что сказал Джонс, была какая-то доля истины. Если молодая женщина, в руки которой идет все то, что шло в руки к Глории Амес, несчастна настолько, чтобы прибегать к снотворным таблеткам, — это заставляет любую девушку задуматься. И все-таки телевизионному моралисту не следовало так зло язвить. Он сказал почти открытым текстом, что единственной составляющей дарования Глории была пара больших сисек.

Лили сбросила полотенце на пол и осмотрела верхнюю часть своего тела. Если большая грудь служит признаком таланта, то у нее этого добра хоть отбавляй. С другой стороны, помимо того, что они помогли ей окрутить трех мужей и еженощно набивать до отказа мужиками «Розовый попугай», ее груди никогда ничего особенного для нее не сделали. Когда их вообще еще не было, когда она была девчонкой с сопливым носом, она заколачивала в десять раз больше денег, чем сейчас.

Они были слишком большие. У нее все было слишком большое. Вот почему ей пришлось стать стриптизершей. Пьяницы любят смотреть на женщину, у которой всего много. Те немногие режиссеры и продюсеры, помнившие Лили с тех времен, когда она была ребенком-звездой, не решались снимать ее в серьезных ролях.

«Ты теперь большая девочка, Лили. Слишком большая». Потом они заявляли, что зрителю нравятся маленькие, милые женщины в главных ролях, что они не готовы к героине, как бы хорошо она ни пела, танцевала и играла, которая весит так много и которая выше, чем большинство киношных героев-любовников.

Она молчала так долго, что Ричардсон окликнул ее:

— У тебя все в порядке?

Лили надела платье через голову, потом села к своему туалетному столику и принялась краситься для выступления, чтобы не тратить время на косметику в клубе.

— Да. Я начинаю краситься.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Уверена. А что?

— Голос у тебя немного грустный.

— Мне и впрямь грустно.

— Хочешь еще немного бренди?

— Пожалуй.

Ричардсон подлил бренди ей в стакан, потом вернулся к мягкому креслу и закурил сигару. Возможно, другого такого бизнеса, как шоу-бизнес, нет. Если и существует более тяжкое занятие, за исключением разве что писательского труда, то он о нем не знает. А эти два сравнимы. В них на вершине уйма свободного места. Проблема в том, как туда попасть.

Даже сейчас, когда отрасль находилась на грани развала и паутина висела в павильонах звукозаписи большинства основных киностудий, самолеты, поезда и автобусы по-прежнему перевозили наивно-романтичных милых молодых особ, с незначительным театральным опытом или без него, валом валящих в Лос-Анджелес, в святой уверенности, что они-то как раз и обладают нужными данными.

Ричардсон даже провел практическое исследование и выяснил, что все они распадались на две большие группы и одну маленькую.

Большинство серьезных девушек, тех, которые действительно хотели играть, регистрировались в студийном клубе или каком-либо другом, существующем на частные пожертвования. Они устраивались на работу с неполным рабочим днем, и этим оплачивали свои расходы, потом поступали в одну из десятков великолепных школ, в которых учили речи, вокалу и актерской игре.

Они работали в поте лица. Они жили скромно. Если и встречались с кем-то, то обычно это были ребята из той же самой школы, которые зарабатывали на жизнь в качестве помощника официанта или служащего на автомобильной стоянке. Все они ждали свой шанс. Вечер в городе для них — два бесплатных билета в Греческий театр или в филармонию, потом чисбургер и молочный шоколад у Шваба или две чашки эспрессо в каком-нибудь уличном кафе на Стрип, дебаты по поводу «метода» в сравнении с другими актерскими школами. Они или спали с теми, с кем ходили на свидания, или не спали. Но если бы Иисус Христос даже мог бы вернуть к жизни Д.У.Гриффита [Дейвид Уорк Гриффит — американский режиссер немого кино. Новатор киноязыка. Лауреат премии «Оскар» (1935)] , девушки стали бы спать с ним в расчете на главную женскую роль в римейке «Рождение нации». Они бы посчитали это нечестным.