Дей Кин - Каждый может умереть

Подумать только, что его собственная мать, madre mia, которая носила его в своем теле, могла так с ним обойтись! Боже ты мой! Куда только катится мир? Нежели уже ничего святого не осталось?

Ромеро выпил порцию, которую принес официант. Его собственная мать пытается его погубить. Она сказала ему прямо в лицо:

«А если этого будет недостаточно, чтобы расстроить желудки твоих телевизионных болельщиков и настроить против тебя твоих именитых друзей, я могу припомнить еще кое-что. Например, как ты заключил сделку за моим кухонным столом о том, что продуешь свой последний бой, когда ты взял пять тысяч долларов за проигрыш, притом что половина paisanos в Лос-Анджелесе поставила на тебя свои кровные деньги».

Дура! Чертова старая дура!

Капли пота выступили на лице Ромеро, когда он бросил взгляд на парочки, сидевшие за столиками и у стойки. Никто из них не походил на головорезов, связанных с тотализатором, или их подружек. И все-таки кто его знает… О таких вещах, как бои с договорным проигрышем, просто не нужно трепаться там, где кто-нибудь может тебя услышать. Народ в Вегасе и так достаточно подозрительный. Если они когда-нибудь докажут, что он заключил сделку с менеджером Уиллиса, ему больше не придется беспокоиться ни о каком бое. Они об этом позаботятся.

Он развернул свой носовой платок и вытер капли пота с лица.

Но это еще не все. Его мать старалась принизить его в собственных глазах. Она трепалась, будто расскажет газетам, что ни она, ни Алисия никогда не получали от него ни гроша. Даже когда родился Пепе. И это притом, что последний год или около того он регулярно, ну почти регулярно, давал им по десять долларов в неделю и почти всегда приносил игрушку для мальчика. А все, что он получал за это, — несчастный цыпленок с чесноком и желтым рисом да несколько глотков дешевого вина.

Ромеро захлестнула волна пьяной жалости к самому себе. Женщины ничего не смыслят в бизнесе. Мама считает, что он набит деньгами. Но это не так. Когда ему и вправду перепадал хороший куш, объявлялось столько прихлебателей, что приходилось заключать сделки, иначе по окончании боя на нем живого места бы не осталось.

Более того, Алисия была ничуть не лучше его матери. Он обратил свою злость на нее. Алисия притворилась, что она не хочет уходить с ним.

«Пожалуйста, мама, — умоляла она. — Если вы рассердите Марти, он больше не вернется».

Но где Алисия сейчас? Проплакивает Глаза в его номере.

И она, и мальчик. В фешенебельное здание вроде этого детей не допускают. Наверное, утром миссис Мэллоу спустит на него всех собак. Одному Богу известно, что он ей скажет. А он даже не может слегка взгреть Алисию, чтобы отбить у нее охоту жить там, где она не нужна.

Мама позаботилась об этом.

Женщины — сучки, все до одной. Вроде той детки в Малибу, за которую он едва не отмотал срок. Быть бы ему сейчас в Сан-Квентине, или, один черт, в Чино, если бы ее родители не занимали такого высокого положения в обществе, что постеснялись подавать иск. Половая связь с несовершеннолетней и содействие проступку несовершеннолетней, как назвал это их адвокат. А ведь все, что он сделал, не считая того, что трахнул девчонку несколько раз, это купил ей немного выпивки и подначил снять свой купальник.

Откуда ему было знать, что ей всего пятнадцать? Да с такими прическами, как у большинства из них, при том, как они пользуются косметикой и одеваются, вроде той молодой девчонки из номера 34, которая все время работает под Глорию Амес, пока они не покажут тебе своего свидетельства о рождении, ты и не отличишь старшеклассницу от шлюхи.

Когда мимо проходил его официант, он резко поставил стакан на стол, и официант остановился возле кабинки.

— Я очень сожалею, мистер Ромеро.

— Сожалеешь о чем?

— Вам больше не будут наливать.

— Почему?

— Мистер Коловски считает, что с вас уже достаточно.

Жалость к самому себе у Ромеро сменилась агрессивностью.

Он встал в кабинке и для большей устойчивости оперся о стол кончиками пальцев.

— Послушай. Скажи Пэтси…

Коловски появился возле официанта.

— Хватит, Марти, — негромко сказал он. — Дай нам обоим передохнуть. Не создавай мне хлопот.

— А почему бы нет? Что ты сделаешь? Позовешь полицейских?

— Нет, — сказал Коловски все так же тихо. — Им, возможно, потребуется время, чтобы сюда добраться. — Он поднял стартер для бочковых затычек, болтавшийся на правой руке, и хлопнул им по своей левой ладони. — Думаю, я сам смогу с этим справиться. По крайней мере, хочу попробовать.

Ромеро хотел было яростно огрызнуться, но передумал. Он не боялся Коловски, но Коловски — старик. Он, Ромеро, может убить его, если ударит. И к тому же ему прежде доводилось видеть, как Пэтси орудует стартером для бочковых затычек.

— Ну и ладно, — он спасал свою гордость, — да кто вообще захочет пить в твоем паршивом баре?

— Вот и отлично, — кивнул Коловски. — Пожалуйста, помни об этом, Марти. Я знаю, что ты живешь тут неподалеку. Но в следующий раз, когда будешь проходить мимо, скажи себе: «Я не хочу пить в этом паршивом баре».

Послышались негромкие смущенные смешки парочек, сидевших за соседними столиками. Ромеро какое-то время мрачно смотрел на них, потом взял со стола свой счет и сдачу, прошел через весь бар к двери и вышел наружу, в ночь.

Никто, прямо-таки никто не любил его. Он старался быть хорошим парнем. И чего он добился? Его поливали дерьмом. Сначала мама. Потом Алисия. Теперь этот старый полячишка Пэтси Коловски, горе-боксер, которого за всю жизнь ни разу не показывали дерущимся по телевизору, указывает ему, что можно, а чего нельзя.

На углу был винный магазин. Он поправил узел на своем галстуке, убедился, что его спортивный пиджак сидит на нем; как положено, собрался и словно по струнке зашел в магазин, купил бутылку бурбона и упаковку из шести банок пива.

Дорога обратно к Каса-дель-Сол оказалась длиннее и круче, чем он ее помнил. Он весь вспотел, когда проходил в каменную арку. Бассейн выглядел прохладным и манящим. В нем плескалось с полдюжины парочек. Еще столько же расположилось возле открытой двери квартиры с садом мистера и миссис Кац. У всех в этом здании друзей было как собак нерезаных. У всех, кроме него.

Он поднялся по лестнице на балкон второго этажа и, петляя, пошел по нему к своему номеру. Ему послышалось, что Алисия до сих пор плачет. С нее станется. Что он ненавидит, так это ревущих женщин.

Поддавшись порыву, он остановился перед номером 23.

Подъемные жалюзи были закрыты, но сквозь щели пробивался свет. Он слышал, или ему казалось, что он слышит, как играет пластинка Кармен Кавалларо. Возможно, если он извинится перед мисс Арнесс за то, как он вел себя в гараже, манекенщица и ее соседка по квартире выпьют с ним. Одно не вызывало сомнений. Теперь, когда он знает, кто она такая, эта высокая лесбиянка не подумает, что он ее преследует.