Андрей Воронин - Последний самурай

Иларион снова почесал щеку.

— В общем, да, — сказал он.

— Ну а чего ты тогда скрипишь? Иларион пожал плечами: он и сам не знал, почему скрипит.

— Как там Мещеряков? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Состояние стабилизировалось, — сказал молчавший до сих пор Федотов.

— Когда придет в себя, передайте ему привет, — попросил Иларион.

— Сам передашь, — проворчал генерал. — Что это тебя на приветы потянуло? Ты бы еще завещание составил.

Брузгин укоризненно покачал головой и, отвернувшись, поплевал через левое плечо.

— И то правда, — после паузы сказал Иларион и встал. — Ну что, господа военные… Я так понимаю, что пора собираться.

— Я тебя подвезу, — сказал Брузгин, закрывая крышку чемодана.

— Уж будь так добр, — сказал Забродов. — А то как подумаю, сколько мне еще эту тяжесть на своем горбу таскать… Вы куда сейчас, товарищ генерал?

— Я побуду здесь, — ответил Федотов. — Подожду вашего звонка из аэропорта.

— Я позвоню, — пообещал Брузгин. — Как только самолет будет в воздухе, так сразу.

— Дверь не забудьте запереть, — сказал Иларион. — И не балуйтесь с ножами. — Он рассеянно оглядел комнату и вздохнул:

— Ну с богом, православные!

— Вчера русские опять пытались задержать „Коньэй-мару“, — сообщил Сабуро, подавая господину Набуки захваченную на всякий случай непромокаемую куртку из ярко-красной прорезиненной материи.

Господин Набуки натянул куртку и застегнулся — медленно, неуверенно, совсем по-стариковски. Перед тем как затянуть „молнию“ у горла, он выпростал из-под куртки увесистый профессиональный фотоаппарат в пластиковом чехле. Ремень фотоаппарата резал шею, и господин Набуки недовольно повел головой, начиная жалеть о том, что пустился в это путешествие. Пестрая толпа туристов, облепившая поручни небольшого теплохода — или большого катера, это уж кому как нравится, — вызывала у него раздражение. Соленые морские брызги, то и дело касавшиеся кожи, казались чересчур холодными, солнце слишком ярко сверкало в безоблачном, тоже излишне синем небе. Все краски утратили полутона и буквально били по глазам; плеск волн, крики чаек и голоса туристов сливались в невыносимо громкую какофонию, от которой у господина Набуки начала разламываться голова. Даже Сабуро, верный слуга, соратник и, пожалуй, единственный настоящий друг, вызывал раздражение своей заботливостью и ненужной предупредительностью — „Коньэй-мару“? — переспросил господин Набуки, изо всех сил стараясь скрыть владевшее им дурное настроение.

Он не сразу понял, о чем идет речь и какой реакции ждет от него Сабуро. Какая еще „Коньэй-мару“? Потом его взгляд упал на рыболовный траулер, бороздивший воды Кунаширского пролива примерно в полумиле от их прогулочного теплохода, и до него наконец дошел смысл сказанного. Сабуро говорил об одном из рыболовецких судов, принадлежавших корпорации Набуки и снабжавших разбросанные по всему миру рестораны и торговые точки свежими морскими продуктами. Тот факт, что понимание пришло не сразу, обеспокоил его: в последнее время он стал невнимателен к мелочам и многое забывал. Это была старость, и она несла с собой весь букет сопутствующих удовольствий: слабость ума, немощь тела, никчемность; забвение и в конечном итоге смерть, которая никого по-настоящему не огорчит.

Он повернул голову и посмотрел на Сабуро. Сабуро стоял рядом с ним в такой же ярко-красной штормовке с белыми иероглифами на груди и спине и смотрел на него глазами, полными тревоги и беспокойства. Похоже, он отлично видел, что творится с его хозяином, и от этого раздражение господина Набуки только усилилось. Конечно, Сабуро был рядом с ним долгие годы и знал господина Набуки лучше, чем кто бы то ни было. Но раньше главе корпорации без труда удавалось скрывать свои эмоции и мысли даже от Сабуро, и то, что старый слуга заметил его состояние, говорило о частичной потере контроля. Господин Набуки знал, что это только начало. Он еще мог попытаться замедлить неумолимый процесс разрушения, но понимал, что повернуть его вспять не удастся: время было неумолимо. Безумное напряжение последних месяцев вызвало переутомление, от которого, как отчетливо осознавал господин Набуки, ему было уже не оправиться.

Спохватившись, он сделал над собой нечеловеческое усилие и изобразил на лице вежливую улыбку.

— Надеюсь, все закончилось благополучно?

— Да, — сказал Сабуро. — „Коньэй-мару“ — хорошее судно, крепкое и быстроходное. Русские дважды стреляли в воздух, но догнать наш корабль так и не смогли.

Господин Набуки пожал плечами и отвернулся. Угасшее было раздражение вспыхнуло в нем с новой силой. Если все закончилось благополучно, зачем об этом говорить? До каких пор он, глава могущественной корпорации, пожилой усталый человек, должен лично входить в каждую мелочь? Или Сабуро просто дразнит его?

Ему вдруг захотелось снять с шеи тяжелый футляр с фотокамерой, выбросить его за борт и посмотреть, как он пойдет ко дну. Это дало бы отличный выход его раздражению, но вокруг было слишком много туристов, которые галдели и шарили видоискателями своих камер по всем четырем сторонам горизонта в поисках впечатлений. Они заплатили за эту экскурсию и жаждали зрелищ — любых, какие попадутся на глаза. Господину Набуки отнюдь не улыбалось даже на короткое время сделаться объектом их любопытства. Стоило только оказаться в центре внимания этой толпы безмозглых идиотов, и кто-нибудь непременно опознал бы в нем главу „Набуки корпорейшн“. Идиоты не прощают сильным мира сего поступков, которые для них самих считаются в порядке вещей. Стоило господину Набуки позволить себе любую экстравагантную выходку — хотя бы плевок за борт, не говоря уже о том, чтобы утопить в море фотокамеру, стоимость которой для него была близка к нулю, — и газеты трепали бы его имя на каждом углу до полного изнеможения. Идиоты, какие же они все идиоты…

— Идиот убежден, что все, кроме него, идиоты, — сказал он негромко, глядя на пенившуюся вдоль борта катера воду.

Вода была темно-синяя и напоминала густое желе. Взбитая форштевнем катера пена походила на паутину стеклянных нитей с вплетенными в нее бесчисленными пузырьками. Крупные чайки кружили над кораблем, оглашая воздух своими пронзительными неблагозвучными криками. На корме туристы кормили их с рук, и большие черно-белые птицы со снайперской точностью на лету выхватывали из протянутых ладоней кусочки пищи.

— Акутагава, — откликнулся Сабуро. — Он знал толк в жизни, хотя и рано умер.

— Чепуха, — резко возразил господин Набуки. — Знай он толк в жизни, он не покончил бы с собой в тридцать шесть лет. Талант писателя состоит не в том, чтобы хорошо знать и понимать жизнь. Талант не имеет ничего общего с мудростью. Заставить людей поверить, что ты мудр, и принять твою точку зрения — вот настоящий талант.