Лин Гамильтон - Тайский талисман

Когда я, подняв взгляд, увидела дом, он тоже оказался неприветливым. В основном он представлял собой большую платформу, окружающую большое баньяновое дерево. Ее поддерживали подпорки, но я не видела легкого способа подняться туда, там лишь висела веревка, доходившая почти до земли. Она выглядела недостаточно прочной, чтобы взбираться по ней, даже будь у меня такое желание, поэтому я просто дернула за нее. Наверху раздался звон колокольчика.

Никаких признаков собаки там не было, но сверху послышался голос, что-то произнесший по-тайски.

— Здравствуйте, — сказала я. — Мистер Фицджеральд?

— Что вам нужно? — прорычал голос среди листвы.

— Это Лара Макклинток, — сказала я.

— И что?

— А то, что я звонила вам по телефону. Вы мистер Фицджеральд, так ведь?

— Полагаю, вы хотите подняться, — произнес голос.

— Если желаете, можете спуститься, — сказала я. С моей точки зрения это было бы предпочтительнее, те дни, когда я лазала по деревьям, давно миновали.

— Не желаю.

Раздался скрежет шестерен, и лестница, очень похожая на судовые сходни, возможно, то были именно они, спустилась ко мне и остановилась над землей на демонстрирующем негостеприимство уровне.

— Ну? — послышался голос, — Влезайте.

Я влезла и оказалась в зале, открытой со всех сторон воздуху, потолок представлял собой полог из листьев. Пол был из прекрасно отполированных тиковых досок. У верха лестницы увидела пару обуви и, вспомнив тайский обычай, разулась. Половицы под моими ступнями были замечательно гладкими. Там стоял обеденный стол, четыре стула из тика и раттана, бамбуковый диван с розовыми и оранжевыми хлопчатобумажными подушками, тиковый столик. Вид, столь прозаичный с земли, сменился на этой высоте красивой панорамой клонга . Я видела, как по нему проплыла длинная лодка, волнуя воду у берегов узкого канала. Даже запах был чудесным, пахло цветами и свежими древесными стружками.

Там был еще один домик для духа, еще недостроенный, части его валялись по всему полу. На столике стояли аккуратными рядами крохотные фигурки животных. Я наклонилась над ними полюбоваться тонким мастерством.

Мистера Фицджеральда, если это был он, нигде не было видно. Однако я сразу же поняла, что это не тот Роберт Фицджеральд, который писал портреты. На стенде стояло несколько картин. На мой взгляд, это была живопись, которую любопытно разглядывать в картинных галереях, но вряд ли захочешь иметь дома. Там была подспудная ожесточенность, которую я нашла выводящей из душевного равновесия. На некоторых картинах резкие красные полосы уродовали красивые таиландские пейзажи. На одной тайский дом словно бы истекал кровью. Особенно беспокоящей была картина с глядящей с дерева парой глаз. Из одного глаза торчал нож. Я определенно попала не туда.

Звук шагов возвестил о появлении человека лет пятидесяти с рыжеватыми усами и волосами. Очень худощавого и, более того, слишком молодого, чтобы написать портрет Хелен Форд. Он ничего не говорил, только смотрел на меня.

— Кажется, я попала не к тому Роберту Фицджеральду, — неуверенно сказала я. — Я искала портретиста, который значительно старше вас.

— Значит, действительно попали не туда.

— Не знаете, где можно найти этого человека?

— Нет.

— В таком случае, сожалею, что отняла у вас время.

— Я тоже.

До чего ж любезным был мистер Фицджеральд.

— В таком случае я пойду.

— В таком случае идите.

Я повернулась, собираясь уходить, и заметила, что неповрежденный глаз на картине с ножом смотрит на меня. И решила продолжить разговор.

— Кто написал это? — спросила я, указывая на полотно.

— Мой отец.

— Можно с ним поговорить?

— Для этого вам потребуется медиум, — ответил он.

— Что? — спросила я.

— Он умер, — сказал мистер Фицджеральд. — В позапрошлом году.

— Ваш отец писал портреты?

— Очень давно.

— У вас сохранились какие-нибудь?

— Нет.

— Имя Уильям Бошамп вам что-нибудь говорит?

— Ничего особенного.

— Это да или нет?

Он не ответил.

— Послушайте, Уильям Бошамп мой коллега. Он исчез несколько месяцев назад, я пытаюсь найти его. У него есть жена и дефективный ребенок, им нужно знать, где он.

— Я не могу вам помочь, — сказал Фицджеральд.

— Не можете или не хотите? — спросила я.

Он не ответил.

— Что ж, тогда пойду.

Фицджеральд продолжал молчать. Я снова пошла к лестнице, тут сквозь листву проник луч солнца и образовал красивые узоры на полу. Я остановилась, любуясь ими, и подумала, что предпочла бы этот дом на дереве жилищу Чайвонгов. Решила, что человек, который живет здесь, который вырезал из дерева эти чудесные домики и животных, не может быть таким плохим, как кажется.

— У вас здесь замечательный дом, — сказала я. — Рада, что получила возможность его увидеть. И резьба ваша великолепная. Теперь о собаке. Она у вас есть?

— Собака? — спросил он.

— Которой нужно беречься.

Уголки его губ чуть изогнулись в улыбке.

— Да. Но, как у большинства собак, ее лай страшнее укуса.

— В таком случае, — спросила я, — как насчет чая?

— Чая?

На его лице появилось недоуменное выражение.

— Чая. Сухих листиков, которые заливают кипятком, чтобы получить напиток коричневого цвета.

Фицджеральд помолчал, очевидно, сбитый с толку моим подходом.

— Шотландское сойдет, оно тоже коричневое? — произнес он наконец.

— Конечно.

— Тогда пойдемте.

Он повел меня в своеобразную прихожую с древесным стволом внутри и деревянными стенками снаружи. Эта часть дома в отличие от залы была со стенами и затянутыми сеткой окнами. Сверху она была открыта воздуху, но я видела, что там можно натянуть для защиты брезентовый тент. Там была крохотная кухонька с очень маленькими пропановыми холодильником и плитой и открытыми посудными полками. Подальше находились ванная — я не представляла, как она действует — и комната, судя по виду, служившая кабинетом и спальней. Там были электрические провода, протянутые от столба в сой , на кухонном столе лежал сотовый телефон.

— Вы живете здесь или работаете? — спросила я.

— И то, и другое, — ответил он, доставая бутылку и два стакана.

— Как вы нашли этот дом? Или сами построили?

— Это была отцовская мастерская, — ответил Фицджеральд. Я тщетно ждала каких-нибудь подробностей. Их не последовало. Мы пошли с выпивкой в залу и молча потягивали виски. Я решила сама не нарушать этого молчания.

— Вам нравятся картины моего отца? — спросил наконец Фицджеральд.

— Даже не знаю, как ответить, — неторопливо произнесла я. — Он был необычайно талантливым художником, но, пожалуй, нужно сказать, я нахожу их слишком будоражащими, чтобы наслаждаться ими. Что с ним сталось?