Патрик Квентин - Подозрительные обстоятельства

— Что значит — «арестована»! — вскричал я. — Кто же поверит, что ты убила Норму только из-за какого-то брака? Проще обвинить твоего мужа в двоеженстве! Это ведь не твоя вина. Ты… — И тут до меня дошло. — Мама, в письме было кое-что другое?

— Кое-что другое? — Мать подняла голову, устремила на меня взгляд сквозь длинные ресницы и села. — Что ты имеешь в виду, Ники?

— Но, мама…

— Ах ты, безобразник! — Она улыбнулась, а я покраснел. — Мой Ники, такой симпатичный молодой человек. Да, это жестоко, очень жестоко. Бедняжка Ронни. Но мы бессильны, поэтому не стоит паниковать.

— Мама, я…

— Дорогой мой. — Она поцеловала меня. От слез не осталось и следа; передо мной вновь был генерал перед сражением. — Милый, знаешь ли ты, который час? Шестой. Осталось меньше двух часов. Зал будет битком набит. Люди заплатили за билеты тысячи долларов. Что бы ни случилось, мы не должны падать духом. Мы должны выложиться перед публикой. Отдохни, дорогой. И скажи остальным: не болтать, а лечь и отдохнуть.

Не успел я собраться с мыслями, как оказался за дверью.

Все семейство сидело в гостиной, и, едва я появился, засыпало меня вопросами. Я выложил все, что знал, и мы еще какое-то время сидели молча. Потом я разогнал их по комнатам и остался в обществе Трая.

Проходя к себе мимо комнаты матери, я услышал, что она разговаривает по телефону. У меня и в мыслях не было подслушивать, но ее голос звучал так жалобно, так не похоже на мать, что я поневоле остановился.

— Ронни, милый, мне очень, очень жаль. О, мой бедный Ронни, я бессильна. Если бы ты видел, что написано в письме… Это безнадежно. О, Ронни, мы должны что-то сделать… -

Я не стал слушать и почти вбежал в свою комнату.

Упав на кровать, я молил всевышнего, чтобы огонь и камни обрушились на Лас-Вегас, чтобы он был разрушен, как Содом и Гоморра.

Но, разумеется, не оставалось ничего другого, как готовится к выступлению. Едва волоча ноги, я заглянул в уборную матери, потом отправился в свою, которую делил с Джино.

Время шло, приближался час выступления. В дверях мелькнул Стив Адриано. Входили и, выходили знаменитости. На мгновенье влетела Прелесть и чмокнула меня в щеку. И вдруг послышалась музыка. Я с трудом сообразил, что это увертюра. Джино, одетый в шоферскую форму, вытолкнул меня на сцену. Пэм, Трай, дядя Ганс и Прелесть были уже там. В зале глухо шумела публика.

Неожиданно занавес подняли, исчезло все, кроме яркого света и моря человеческих лиц… Оркестр заиграл знакомую мелодию, и тут я очнулся, вспомнил, что нахожусь на сцене, и представление началось. Я стоял в свитере и джинсах, как будто собираясь играть в футбол. Рядом Прелесть говорила с кем-то по телефону. Трай чесался. Пэм печатала на машинке. Джино полировал машину. Дядя Ганс склонился над шахматами.

Конферансье представил нас:

— Итак, дамы и господа, перед вами семья Анни Руд. Вы скажете: ну что ж, семья как семья. Но так ли это?

«Надо считать до пяти», — вспомнил я. После фразы «семья как семья» надо считать до пяти. Раз, два, три, четыре, пять… Раздался резкий хлопок, и мы ожили: Трай стал кувыркаться вокруг Пэм, дядя Ганс запел тирольскую песню, а мы с Прелестью начали танцевать. Мои ноги работали автоматически. Вопреки ожиданию, они двигались. Прелесть улыбнулась мне, и я почувствовал себя лучше. В зале наступила настороженная тишина, потом послышались возгласы одобрения, которые переросли в рев и гром аплодисментов, потому что на сцене появилась мать в обрамлении десятка метров розового шелка, составлявших ее туалет.

Мы окружили ее, и она запела. Голос у матери был не слишком сильный, но чувственный, и на зрителей действовал безотказно. Зал взорвался аплодисментами. За первой песней последовала другая, песни сменила бурная пляска…

Все происходило словно во сне. Мы мелькали на сцене, приходили и уходили, дядя Ганс и мать вместе и по одиночке пели тирольские песни, Трай веселился вовсю… Когда наступил финал, зал неистовствовал. Все кинозвезды устремились к матери с поздравлениями.

«Прекрасно, — думал я, — прекрасно. Мама на высоте. Теперь у нас снова будут деньги. Но с меня довольно». Я кого-то оттолкнул и прошествовал в свою уборную.

Джино там не было. «Должно быть, исполняет победный танец в уборной матери», — подумал я и уселся перед креслом. Итак, премьера состоялась. Следующее выступление в половине двенадцатого. Завтра еще два, а потом… Начиналась новая карьера Ники Руда. Ники Руд, божественный сын божественной Анни…

Неожиданно за моей спиной открылась дверь, и я увидел в зеркале Ронни — он был в смокинге и смертельно бледен.

— Ники.

Я повернулся к нему вместе с креслом, он рухнул в кресло Джино.

— Что случилось?

— Позови мать, — едва выдавил он.

— Но она занята.

— Позови ее. Притащи силой. Быстрее.

Видя, что он на грани истерики, я выскочил в коридор. Там толпились поклонники, осаждавшие уборную матери. Прокладывая себе путь локтями, я с трудом пробился внутрь. В заваленной цветами комнате было полно народу, курили сигареты и фимиам.

Мать, уже переодетая, сидела в простом белом халате. Прелесть широко раскрытыми глазами разгладывала горы цветов.

— Мама!

— Ах это ты, мой дорогой. — Мать внимательно посмотрела на меня. — В чем дело?

Неожиданно я почувствовал, что не в силах говорить при посторонних.

— Мама… ты можешь выйти?

— Выйти?

— Да. Если можешь, там…

— А! — Мать, по обыкновению, была на высоте и держалась куда лучше меня. — Как глупо с моей стороны, что я забыла. Дорогие, извините, одну минутку, я сейчас вернусь.

Мы вместе выбрались в коридор, дошли до моей комнаты и, приоткрыв дверь, проскользнули внутрь.

— Где Сильвия? — тут же спросила мать у Ронни.

— Анни… О, Анни… — только и сказал он.

— Ее не было с тобой за столиком. Я обратила на это внимание в середине выступления.

«Ну и дела! — восхитился я, — Я ничего вокруг себя не замечал, а она успела разглядеть собравшихся». Мать нетерпеливо схватила Ронни за руку.

— В чем дело? Что случилось?

Ронни вцепился в кресло и втянул голову в плечи.

— Анни, я ее не видел… Я не мог смотреть на нее. Клянусь! После вашего ухода я заперся в своей комнате. Но когда пришло время идти в зал, в четверть седьмого, я… Дверь между нашими номерами была заперта. Ключ торчал с моей стороны. Я пришел в ванную. Анни… Она лежала там. Мертвая.

— Мерт… — вскричал я, но мать закрыла мне рот рукой.

— В коридоре люди! — прошипела она.

— Анни, она была мертва. Я не виноват! Она была мертва… Я стоял и смотрел; смотрел и думал. Я даже никому не мог сообщить! За каких-то десять минут до выступления, Анни! Я ушел и оставил ее там.

— Оставил ее там? — эхом отозвалась мать.