Барбара Фришмут - Пора созревания

Кое-что в ее речи насторожило меня. Я не сразу поняла, что именно. За ужином мы молчали. Пат проглатывала пишу, почти не пережевывая. И минералку она пила, словно умирала от жажды.

Утолив голод, она продолжила повествование. На нее произвели большое впечатление особенности местного ландшафта: сосны, кроны которых доставали облака, бурелом, преграждавший дорогу, как стена. Мне было знакомо чувство, пережитое ею в лесу, — постоянное ощущение, будто за тобой кто-то наблюдает.

Пат вынула из сумки карту и показала мне, каким путем пробиралась из Оберлюпича к нам, описала каждый встреченный утес: как издали он казался удобным для монастырского житья и как разочаровывал вблизи.

Она рассказывала, что птицы сопровождали ее повсюду, сначала сойки, потом появился ворон и устроил такой спектакль, что захотелось повернуть назад. Но когда она достигла цели своего путешествия, ворон перестал раздражать ее.

— Значит, «Кира» происходит от «киррен», [27] Kirren (нем.) — успокаивать, усмирять. — заключила она.

Я была абсолютно не согласна с подобным толкованием, но взяла его на заметку.

Отдохнув, Пат приобрела профессорский вид.

— У тебя есть Гримм?

— На какую букву?

— «К», естественно!

Я принесла словарь на кухню. Пат буквально вырвала том у меня из рук, я начала прибирать на столе.

— Ха! — рявкнула она так внезапно, что я едва не выронила солонку. — Как я и предчувствовала!

Не знаю, какую роль играли предчувствия в ее жизни, но для меня проще искать объяснения тем или иным вещам, чем терять время на эмоции.

— «Киррен» имеет два значения, весьма далеко отстоящие по смыслу друг от друга.

Пат не замедлила процитировать оба значения. Оказалось «киррен» — это не только «успокаивать, усмирять», но и «кричать, взывать от страха или голода; высокий, пронзительный крик, плач». И невероятное множество утесов?

Вдруг я осознала, что задело меня в рассказе Пат. В этом районе утесов очень много, но лишь там, где имелись обрушения скальной породы. Я бросила взгляд на карту. А не было ли в средние века на юго-западных склонах Зандлинга соляных разработок?

Я принесла настольную лампу, и мы принялись смотреть под Михльхальбергом, именно так назывался старый очистной забой. Наш вопль, раздавшийся минуту спустя, вполне можно было охарактеризовать словом «киррен».

В 1546 году, через три года после завоевания Константинополя Мехметом II Завоевателем, на этом месте в штольне завалило тридцать шесть горняков. Я содрогнулась, вообразив их мучительную смерть. Надо бы порекомендовать издателю нашей карты писать «Кира» через два «р». Мы не сомневались, что решили загадку данной точки на карте.

Я откупорила бутылку вина. Открытие следовало обмыть. Мы заработали право на удовольствие. Единственное, что меня никак не устраивало, это несовпадение столетия. В XVI веке лейслингинки уже ушли в небытие. По крайней мере в источниках исчезли упоминания об их монастыре. Но может быть, еще какие-то Вендлгард продолжали существовать. Я изложила Пат свою идею насчет фамилии Вендлгард.

— Очень надеюсь, что Августе удалось что-то раскопать у пастора. Это непременно приведет нас к новым успехам.

Пат ухмыльнулась довольно скептически и позволила себе заявить, совсем ненаучно, мол, Августой движет матка. До сих пор мне казалось, что цивилизованные люди в подобных случаях выражаются сдержаннее: «Она думает тем, на чем сидит». Но я не стала протестовать, просто притворилась, будто не заметила хамскую выходку.

Пат сообщила, что никогда не считала историческую Вендлгард формой проявления европейской богини. Мало того, она допускает, что Вендлгард жила раньше или позже VIII столетия.

Представления Пат о жизни в монастыре как о естественной показались мне слишком американскими. Она называла группу лейслингинок сообществом единомышленниц. Я имела терпение отстаивать позицию, что обоснование «единомышленники» в нашем районе было вынужденным.

Воспоминание о том, как я, дитя войны и послевоенной разрухи, мерзла в старом красивом, но неотапливаемом интернате, рисовало мне жизнь монахинь в чрезвычайно непривлекательном свете.

Я попыталась привлечь внимание Пат к Незими — ведь его существование не подвергалось сомнению. Я не хотела, чтобы Вендлгард и ее тексты заняли господствующее положение в наших фантазиях.

Возвращаясь к моему спору с Унумгангом, можно сказать, что точка зрения претерпевает изменения в зависимости от того, кому ее излагаешь.

Было очень поздно, когда Пат вспомнила, что вообще-то живет в гостинице, а не у меня дома. Я осмотрела ее ноги, раны худо-бедно перестали кровоточить. Впрочем, о том, чтобы надеть злополучные ботинки, нечего было и думать. Я посоветовала Пат вызвать такси, но она сказала, что пойдет босиком. По-моему, она не относилась к людям, привыкшим ходить босиком по холодной земле. Я предупредила ее, что она может простудиться. Пат отказалась внять моим доводам. Мне удалось лишь залепить ей раны бактерицидным пластырем и оснастить ее пакетом для обуви. Часть улицы, где стоит мой дом, освещается весьма скудно. Я взяла фонарик и проводила Пат до ближайшего яркого фонаря.

По возвращении в дом я обнаружила на факсе многостраничное послание от Самур-оглы. Было около двенадцати. О чем он думает? Ведь в Стамбуле уже час ночи.

Самур-оглы благодарил за указание на ирис. Цветок заставил его порыться в биографии Незими. Оказывается, поэт хотя и родился в Багдаде, но говорил на азери. Это указывает на туркменское происхождение, то есть на кочевое. Или на то, что он предпринимал дальние путешествия, преимущественно в западном направлении, что и отражено в его стихах. «И я, — писал Самур-оглы, — подумал о другом великом поэте и дервише, а именно о Юнусе Эмре, обстоятельства жизни которого, впрочем, не более известны, чем нашего Незими».

Что касается писем к Вендлгард, то единственным подтверждением их принадлежности перу Незими является откровенное инакомыслие, характерное для его творчества. Доказательные выкладки Самур-оглы поручил подготовить своему студенту.

Самур-оглы полагал, что именно орден, в котором состоял Незими, распространил по свету собственные крамольные идеи. Исторические исследования во Фракии и на Балканах подтверждают, что этот орден имел контакты с христианскими общинами.

И все же многое в письмах остается неясным, расшифровка затягивается. Самур-оглы не может рассчитывать на помощь коллег, упомянутого студента он посвятил в проблему постольку поскольку. С него достаточно столь именитых конкурентов, как профессор Унумганг, профессор Макколл и доцент Формвег. Слава Аллаху, что ему не надо опасаться ни пастора, который оставил научную деятельность, ни меня, у которой нет академического честолюбия.